Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Парень выдернул копьё, посмотрел на труп, потом посмотрел на Брана, который поднимался с земли, прижимая руку к рёбрам.

— К костру! — крикнул кто-то — Горт, судя по голосу. — Все три тела! На шестах! Живее!

Но было ещё одно тело.

Эдис лежал у основания стены под бревном, которое рухнуло внутрь при прорыве. Толстый, мокрый ствол, весивший не меньше ста килограммов, придавил его поперёк груди, и когда Дагер и Марон откатили бревно в сторону, я увидел то, что мог увидеть только врач: деформацию грудной клетки, которая говорила о множественных переломах рёбер с обеих сторон, вдавленную грудину и неестественное западание межрёберных промежутков. Флотирующая грудная клетка. Парадоксальное дыхание: грудь впадала на вдохе и выбухала на выдохе, потому что сломанный каркас больше не держал форму.

Эдис был в сознании. Его глаза, широко распахнутые, метались от одного лица к другому, а изо рта шла розовая пена. В условиях операционной с аппаратом ИВЛ и торакальным хирургом у него был бы шанс. Здесь, в деревне, окружённой армией мертвецов, шанса не было.

Я опустился рядом с ним на колени и положил руку ему на лоб. Кожа была холодной и влажной.

— Больно? — спросил я.

Он попытался ответить, но вместо слов из горла вышел булькающий звук. Розовая пена на губах запузырилась.

Я повернулся к Лайне, которая стояла за моей спиной с ведром воды, и качнул головой. Она поняла. Отступила на шаг и отвернулась.

Эдис умер через две минуты тихо, без судорог, просто перестав дышать. Я закрыл ему глаза и встал.

— Огонь, — сказал я в третий раз за этот день.

Тело понесли к костру. Каскадный импульс ударил через грунт, и на этот раз я не считал шаги, ведь знал, что считать уже бессмысленно. Через стену было видно, как обращённые, выбитые из пролома, возвращаются. А вместе с ними — новые, подтянувшиеся с флангов.

Бран стоял, прижимая руку к левому боку. Его лицо было серым, перекошенным, и я видел по тому, как он дышал, что рёбра слева, вероятно, треснуты.

Кирена стояла у пролома, который Дагер и Марон уже заколачивали запасным бревном. Топор висел на поясе. Лезвие было тёмным от чего-то, что я не хотел рассматривать.

Аскер вышел на крыльцо. Массивный, лысый, с блестящей от пота головой, и его глаза скользнули по сцене перед ним: по костру, на котором догорали четыре тела, по Брану, держащемуся за рёбра, по свежей заплатке на южной стене, по мне.

— Лекарь, — сказал он. И в этом одном слове я услышал вопрос, который он не задал вслух: «Что дальше?»

Двенадцать шагов. Три-пять часов до того, как обращённые снова дотянутся до брёвен. К ночи северная колонна замкнёт кольцо, и тогда не останется ни одного направления, в котором можно выйти.

Я стоял на крыльце, и рубец пульсировал в груди — шестьдесят четыре удара в минуту, и каждый удар был отчётливым, как метка на линейке. Трубка с пятью каплями серебряного концентрата лежала в нагрудном кармане, тёплая от тела, тяжёлая от смолы, и её экранированное сердце молчало, но я знал, что оно ждёт.

Три километра до коммутатора через лес, полный мертвецов. По земле, пронизанной мицелием.

— Я иду сейчас, — сказал я.

Аскер сощурился. Бран поднял голову.

— Куда? — спросил Аскер, хотя знал ответ.

— К пню. К коммутатору.

— Один?

— Один.

Аскер посмотрел на меня так, отчего у меня защемило в груди.

— Тарек… — начал он.

— Тарек нужен здесь, — перебил я. — Если стена рухнет снова, вы без него не удержите периметр. Он единственный, кто способен убить обращённого третьего Круга точным ударом. Никто из остальных этого не сделает.

Бран открыл рот, чтобы возразить, и закрыл его, не произнеся ни слова. Он видел, как Страж отшвырнул его одним ударом предплечья. Видел, как Тарек закончил дело одним движением копья. Аргументов против у него не было.

— Бальзам на мне, — продолжил я. — Если не наступлю на плотный мицелий, они меня не увидят. Три километра через лес — полчаса в один конец, если идти быстро. Вылить пять капель в трещину коммутатора и вернуться. Всё.

Я не сказал «если вернуться». Эти слова были бы лишними и вредными, потому что людям, стоявшим передо мной, нужна уверенность и надежда, а не мои шансы на выживание.

Варган вышел из дома Аскера. Я не заметил, когда он встал в дверном проёме — возможно, стоял с самого начала, слушал, молчал. Палка стучала по ступеням, когда он спускался, и его шаг был тем же, что утром в мастерской: тяжёлым, но контролируемым, шагом человека, который сам выбирает, когда ему болеть.

Он остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза долго, секунды три или четыре.

— Иди, — сказал он.

Потом поднял руку и положил мне на плечо. Тяжёлая ладонь охотника, с мозолями от копья и рукояти ножа, легла на ткань рубахи, и давление было таким, от которого слабые мышцы моего плеча слегка просели, но я не пошатнулся.

Тарек стоял у стены. Он смотрел на меня, и в его глазах было выражение, которое я научился читать за эти недели: спокойная готовность не к бою, не к смерти, а к тому, что должно быть сделано. Он протянул копьё — то самое, которым десять минут назад уложил обращённого Стража.

Я посмотрел на него — длинное, крепкое, с костяным наконечником, потемневшим от крови. Оружие, которое в руках Тарека было продолжением тела, а в моих руках станет неудобной палкой, замедляющей движение и цепляющейся за ветви.

— Оставь, — сказал я. — Копьё тебе нужнее. Я иду не воевать, а лечить.

Глава 15

Северные ворота закрылись за моей спиной без звука.

Горт стоял по ту сторону, прижимая ладони к брусу засова, и его лицо в щели между створками было белым и неподвижным, как гипсовая маска. Он хотел что-то сказать — видел, как шевельнулись губы, но слова не вышли, и он просто кивнул. Я кивнул в ответ, и створки сомкнулись, отрезав последний фрагмент знакомого мира: факелы, дым костра, запах горелой плоти, который за последние сутки стал таким же привычным, как запах собственного пота.

Подлесок принял меня в свою темноту.

Не полную, нет. Полной темноты в нижнем ярусе не бывает, даже когда биолюминесцентные наросты на ветвях мертвы, а в этой зоне они были мертвы уже давно, остатки рассеянного света всё равно сочились откуда-то сверху, проникая через прорехи в кронах, как вода через дырявую крышу. Серый, пыльный свет, в котором стволы деревьев выглядели одинаковыми, и расстояние между ними терялось, превращаясь в непрерывную сеть вертикальных теней.

Активировал «Эхо структуры» и мир изменился.

Витальный спектр накладывался на серый полумрак, как прозрачная калька на чертёж, и то, что я увидел, заставило меня сбавить шаг ещё до того, как мозг обработал информацию. Под землёй, начиная примерно от полуметра глубины, светилась гексагональная решётка мицелия. Тусклый оранжевый — цвет углей, которые давно перестали давать пламя, но ещё хранят жар. Линии пересекались через каждые три-четыре метра, образуя узлы, и в узлах оранжевый становился плотнее, ярче, а потом снова тускнел, как пульсация.

В прежней жизни я ходил по полам операционных, под которыми тянулись кабели и трубы жизнеобеспечения, и никогда не думал о том, что у здания есть своя анатомия. Здесь думать об этом приходилось с каждым шагом, потому что каждый шаг мог стать последним незаметным.

Бальзам покрывал кожу сплошным слоем. Лицо, шея, руки до запястий, лодыжки, ступни — я обмотал их пропитанной тканью поверх обуви, и ткань уже начала влажнеть от пота, несмотря на прохладу леса.

Трубка с концентратом лежала в нагрудном кармане, тяжёлая и неподвижная. Четыре слоя экрана превращали её в глухой камень, через который не проходило ничего. Я проверил витальным зрением: камень и был, тёмное пятно на фоне тела, как дыра в ткани реальности.

Первые триста метров прошли без происшествий. Я двигался по тропе, которую запомнил с прошлого рейда, обходя крупные корни и стараясь ставить ногу на камни или утоптанную землю, где слой опавших листьев был тоньше. «Эхо» рисовало решётку внизу, и решётка была равномерной, спокойной, без аномалий.