Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Варган сел на табурет у стены — тот самый, на котором обычно сидел Горт во время варок. Табурет скрипнул, принимая его вес. Раненую ногу он вытянул перед собой, палку прислонил к стене под левой рукой. Потом посмотрел на меня и ничего не сказал.

Минута прошла в молчании. Я продолжал убирать инструменты, ставить горшки на полку, складывать обрезки ткани, стряхивать угольную пыль со стола. Варган наблюдал. Его глаза, острые и цепкие, скользили по мастерской, задерживаясь на деталях: на угольной колонне, стоявшей у очага, на ряде глиняных черепков с моими записями, на горшке с остатками серебристого осадка.

— Восемь часов, — произнёс он наконец. Голос хриплый, негромкий, но в тесноте мастерской слова звучали весомо, как падающие камни. — Ты варил восемь часов. Руки на горшке. Глаза закрыты. Горт заглядывал каждый час — говорит, ты ни разу не пошевелился.

Я не стал объяснять. Резонансная Варка, контактный мониторинг, экстракция с одновременным контролем деградации серебристых частиц — всё это понятия, которые здесь не имели названий, а те, что имели, звучали бы для Варгана как птичий щебет, поэтому я просто кивнул.

Варган помолчал ещё немного, потом сказал то, чего я не ожидал.

— Когда всё это закончится, когда Мор уйдёт или мы его прогоним, ты сможешь варить настои для крови?

Я повернулся к нему. Он сидел неподвижно, положив ладони на колени, и его лицо было таким же, каким видел его в первый день: жёсткое, обветренное, со шрамом через левый глаз и сеткой морщин, которые делали его старше своих лет.

Голод. Голод человека, который столько лет стоял на одном месте и смотрел, как горизонт удаляется.

— Для культивации, — уточнил я.

— Для культивации, — подтвердил он. — Я застрял на втором Круге. Восемь лет. У Наро были рецепты простые, из местного сырья — мох, корни, что-то ещё, не помню названий. Он варил раз в месяц, давал мне и Кирене по склянке. Не сказать, чтобы сильно помогало, но движение было. Медленное, как рост дерева, но было. А потом Наро умер, и рецепты с ним.

Он замолчал. Провёл ладонью по раненому бедру — то ли проверяя повязку, то ли просто давая рукам занятие, пока слова собирались.

— Каменный Узел продаёт культивационные эликсиры, — продолжил он. — Солен — их главный алхимик, держит цены выше крон. Тридцать Сгустков за одну склянку. Знаешь, сколько это?

— Нет.

— Три тысячи Капель. Деревня зарабатывает пятьдесят в месяц, когда есть что продавать. Шестьдесят, если повезёт с охотой и мех хороший. Минус еда, минус инструменты, минус соль, минус ткань, минус долг перед Руфином, который мы, хвала тебе, закрыли. Чистыми остаётся десять, может пятнадцать Капель. На одну склянку Солена нужно копить двадцать лет. И это если никто не заболеет, не умрёт, не сломает ногу.

Он посмотрел на свою ногу, на замотанное бедро, и усмехнулся.

— Понимаешь, лекарь? Деревня Подлеска — это не место, где растут сильные люди. Это место, где сильные люди застревают. Стражи Путей берут с третьего Круга, караванщики со второго, но хорошего. У нас нет ни рецептов, ни Капель, ни доступа к Жилам. Каменный Узел закрыл спуск, а до ближайшей Жилы двенадцать километров по территории, где водятся твари, которых мы едва убиваем впятером. Мы не бедные, лекарь. Мы отрезанные.

Тишина утопила дом. За стенами стучали топоры — скорее всего, Бран укреплял южный участок, и каждый удар отдавался в грунте мелкой дрожью, которую мой контур улавливал через подошвы. Где-то плакал ребёнок. Где-то скрипели колёса тележки — наверное, Горт вёз дрова к костру.

Я сел напротив Варгана, на перевёрнутый ящик, который служил мне стулом во время варок. Наши колени почти соприкоснулись в тесноте мастерской.

— Я не знаю, — сказал ему. И это была правда, самая честная, какую я мог предложить. — Мой путь — путь алхимика, не воина. Я понимаю процессы, вижу структуру, могу контролировать реакцию на уровне, который даже Наро не использовал, но рецепты для культивации — это не просто «сварить погорячее» — нужны ингредиенты, которых в Подлеске может не быть.

— Какие?

— Кровяные Капли — настоящие, кристаллизованные, не то, что мы используем как валюту, а чистая субстанция Жил. Огненный Цветок для ускорения. Земляной Корень для стабилизации. Всё это товары Городов-Узлов. Солен не просто так держит цены, у него монополия на сырьё.

Варган сощурился.

— Значит, нет?

— Значит, не так, как делают они. — Я помедлил, подбирая слова. В прежней жизни я провёл бы этот разговор иначе: с графиками, схемами, ссылками на публикации в рецензируемых журналах. Здесь у меня были только руки, горшок и способность видеть то, чего не видели другие. — Резонансная Варка открывает кое-что новое. Если я могу извлекать активные компоненты с максимальной чистотой, если могу разделять фракции и усиливать нужную, убирая ненужное, тогда даже слабые местные травы могут дать эффект, которого не добьёшься грубой варкой из дорогого сырья. Наро работал с тем же Подлеском, с тем же мхом и теми же корнями, и его настои двигали тебя вперёд. Медленно, но двигали. Если я пойму, что именно он делал, и улучшу процесс…

Я не закончил фразу не потому что не знал, чем её закончить, а потому что обещание, данное человеку перед лицом смерти, весит больше, чем слова.

Варган долго смотрел на меня, потом кивнул.

— Разберись с Мором, — сказал он. — А потом мы поговорим о будущем этой деревни.

Он потянулся за палкой, и я увидел, как мышцы его предплечья напряглись под кожей.

Крик пришёл снаружи, прежде чем Варган успел встать.

Голос Лайны. Высокий, срывающийся, с той надтреснутой нотой, которая появлялась у неё, когда ситуация перехлёстывала через край, когда очередной пациент переставал дышать и начинал превращаться во что-то, чему я до сих пор не нашёл медицинского определения.

— К загону! — крикнула она. — Быстрее!

Варган был на ногах раньше, чем я ожидал. Палка стукнула о пол, он шагнул к двери, и в его шаге не осталось ни осторожности, ни оглядки на рану.

Я шёл за ним, и пульс стучал в висках: шестьдесят восемь ударов в минуту — чуть быстрее, чем минуту назад.

…

Старик умер тихо.

Я стоял у перегородки загона, когда это произошло, и если бы не витальное зрение, то мог бы пропустить момент. Просто дыхание, которое ещё секунду назад поднимало костлявую грудь мерными, хоть и редкими толчками, остановилось на выдохе и не возобновилось. Мицелий в его руках, угольно-чёрный от кончиков пальцев до локтей, дрогнул.

— Огонь, — сказал я.

Кирена стояла в трёх шагах. Она не ждала команды — к тому моменту, когда слово сорвалось с моих губ, она уже перехватила шесты. Дрен подхватил со своей стороны. Тело подняли над циновкой и понесли к костру, и я смотрел вслед, считая секунды.

Двенадцать секунд от последнего вдоха до момента, когда языки пламени охватили ткань рубахи. Мицелий в руках мертвеца успел потемнеть ещё сильнее, набухнуть, но не успел запустить моторный рефлекс. Мы опередили обращение на десять-пятнадцать секунд, может, на двадцать.

Каскадный импульс ударил через грунт. Я почувствовал его ступнями — знакомая вибрация, которая шла через фундамент, через кости лодыжек, вверх по голеням, и замирала где-то в коленях.

Обращённые за стеной сделали шаг.

Я прижал ладонь к ближайшему бревну и посчитал: восемнадцать шагов до южной стены. Было двадцать, стало восемнадцать.

Через сорок минут умер второй.

Этот умирал иначе. Мужчина средних лет, крепкий, с руками кузнеца или дровосека, с мозолями, которые я разглядел, когда проверял его вчера на триаже. Мицелий дошёл до грудины и начал прорастать в перикард, и тело отреагировало так, как реагирует любой организм на вторжение в сердечную сумку — судорогами. Спина выгнулась дугой, руки заколотили по циновке, и крик, от которого Лайна отшатнулась на полшага, прорезал тишину загона и разнёсся по деревне.

Горт подал шесты. Кирена подхватила. Тело ещё билось, когда его подняли, и мёртвые чёрные руки скребли по дереву шестов, оставляя на них тёмные следы, но это были не осознанные движения обращённого, а просто мышечные спазмы, последние разряды умирающей нервной системы.