Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Костяная трубка лежала в нагрудном кармане рубахи. Я достал её и положил на стол рядом с горшком, в котором ещё оставались следы серебристого осадка от варки. Потом отступил на шаг и активировал витальное зрение.

То, что я увидел, заставило меня стиснуть зубы.

Трубка фонила. По-другому описать это невозможно. Серебристые волны расходились от неё концентрическими кругами — тонкие, почти призрачные, но абсолютно различимые для моей сенсорики. Каждый импульс совпадал с глубинным пульсом. Один удар в минуту. Серебро резонировало с ним, как камертон, и этот резонанс уходил вниз, через стол, через доски пола, в грунт.

Я опустился на колени и прижал ладонь к половицам. «Эхо структуры» развернулось, и я увидел то, чего не замечал раньше: мицелий под фундаментом мастерской — не тот плотный, агрессивный мицелий обращённых, а его далёкое эхо — тонкие нити, пронизывающие грунт на глубине полуметра, часть гексагональной подземной сети, которую мы обнаружили во время экспедиции за красножильником. Нити были слабыми, почти мёртвыми на этом расстоянии от ближайшего узла, но они проводили сигнал. Каждый серебристый импульс от трубки достигал их, отражался, усиливался за счёт собственной вибрации мицелия и уходил дальше по сети — к узлам, к обращённым, ко всей проклятой армии, стоявшей у наших стен.

Камертон и дека. Трубка издаёт звук, а мицелий его усиливает и транслирует. В прежней жизни я видел что-то похожее в радиологии: контрастное вещество, введённое в кровоток, само по себе безвредно, но под рентгеном оно светится, как новогодняя гирлянда, и указывает на источник.

Пять капель серебряного концентрата были моим контрастным веществом. А мицелий был рентгеном, который ни на секунду не переставал работать.

Я поднялся и начал ходить по мастерской, перебирая варианты. В рентген-кабинете проблема решалась просто: свинцовый фартук, свинцовые перчатки, свинцовые стены. Свинец поглощает излучение. Здесь свинца не было, как не было вольфрама, бетона или любого другого экранирующего материала из мира, который я покинул.

Но принцип оставался тем же. Мне нужен материал, непрозрачный для витального резонанса.

Я остановился перед полкой с остатками расходников. Глиняные черепки. Угольный порошок. Смола обычная, из хвойных. Из жира были остатки свиного, пахнущие прогорклым. Бальзам на основе красножильника, которого оставалось на донышке, с полпальца толщиной, красно-бурая масса, густая и тягучая.

Взял горшок с бальзамом и поставил рядом с трубкой. Активировал витальное зрение. Бальзам в витальном спектре выглядел глухой стеной, тёмным пятном без внутренней структуры, экранировавшим всё, что находилось за ним. Но трубку он не спрячет: я знал это ещё до эксперимента. Бальзам разрабатывался для живого тела, для экранирования биологического витального сигнала. Серебро было неживым, ибо его частота лежала в другом диапазоне. Как если бы я пытался закрыться от рентгена одеялом: тепло удержит, а излучение пройдёт насквозь.

Значит, нужен не бальзам — нужна смола.

Я вспомнил момент из экспедиции за красножильником — тот, который тогда проскользнул мимо внимания, потому что у меня были дела важнее. Когда Тарек обрубал ветки и янтарный сок стекал по его ножу на бревно, бревно в витальном зрении не просто тускнело, а исчезало. Не экранировалось, как под бальзамом, а пропадало целиком, словно кто-то вырезал этот участок из карты мира. Я списал это на помехи от усталости. Теперь же, стоя над трубкой с пятью каплями концентрата, понял, что это было не помехой, а свойством.

Смола красножильника была витально-непрозрачной абсолютно, полностью, как свинец для рентгена.

На полке стояла склянка с остатками чистой смолы — не бальзама, а именно смолы, которую мы выжали из стеблей перед тем, как смешать с жиром и серебряным экстрактом. Янтарно-красная, густая, пахнущая одновременно хвоей и перезрелыми ягодами. Её было немного — где-то граммов пятьдесят, может, шестьдесят, на донышке.

Я разжёг угли в очаге и поставил на камни плоский черепок. Выложил на него комок смолы. Подождал, пока она начнёт плавиться — потянулась нитями, стала текучей. Запах усилился — тяжёлый, сладковатый, забивающий ноздри.

Потом взял трубку и начал покрывать.

Первый слой лёг неровно. Смола стекала с гладкой кости, собиралась каплями на кончике и не хотела держаться. Я дал ей подсохнуть секунд тридцать, покрутил трубку в пальцах. Второй слой лёг лучше, ему было за что зацепиться. Третий слой выровнял поверхность, превратив трубку в оплывшую, бугристую палочку, похожую на сургучную свечу.

Подождал, пока застынет. Потом положил на стол и активировал «Эхо структуры».

Серебристая пульсация ослабла, однако волны по-прежнему расходились от трубки, но их амплитуда упала в разы, и радиус сократился до полутора-двух метров. Я прижал ладонь к полу и заметил, что мицелий под фундаментом больше не откликался. Импульс просто не доходил до него с достаточной силой.

Но этого мало. Два метра означали, что любой обращённый, подошедший вплотную, всё равно засечёт источник. А мне предстояло пройти мимо них на расстоянии вытянутой руки.

Я посмотрел на горшок с бальзамом. Бальзам экранирует живое. Смола экранирует неживое. А если совместить?

Нанёс слой бальзама поверх смолы. Он лёг плёнкой, и когда я проверил витальным зрением, то позволил себе длинный, медленный выдох.

Трубка почти исчезла. Жаль, но не полностью, если присмотреться, вглядеться по-настоящему, сосредоточив «Эхо структуры» на точке размером с ноготь, можно уловить слабейшее мерцание — призрак серебристой частоты. Но на расстоянии больше пяти-семи шагов этот призрак терялся в фоновом шуме Подлеска, в вибрациях корней, в далёком пульсе Жилы, в остаточном резонансе самой деревни.

Золотые буквы вспыхнули перед глазами:

«Резонансная Капсула» (Примитивная)

Метод: изоляция активного алхимического

продукта от внешней среды.

Материал: смола красножильника (3 слоя)

маскирующий бальзам (внешний слой).

Эффект: снижение витального фона

на 92–95%.

Ограничение: прямой контакт

с плотным мицелием пробивает экран.

Убрал трубку в нагрудный карман, теперь тяжёлую, оплывшую, пахнущую смолой и бальзамом. Она легла к грудине, как раньше, но вместо серебристого тепла я чувствовал только глухое давление. Камертон замолчал.

Потом вышел на крыльцо и посмотрел на южную стену.

Обращённые за частоколом изменили поведение. Пятеро ближайших к мастерской всё ещё покачивались с лёгким наклоном в мою сторону, как подсолнухи, отслеживающие солнце, но остальные вернулись к прежнему паттерну. Бесцельное блуждание вдоль периметра, медленные шаги, опущенные руки. Они потеряли фокус. Экран работал.

Пятеро ближайших не были проблемой. На расстоянии двадцати шагов от стены их «чувствительность» к остаточному фону была на грани порога. Ещё шаг-два от них ко мне, и они бы зафиксировались окончательно. Но стена стояла между нами, бальзам на брёвнах держался, и эти пять-семь шагов оставались призрачной зоной, в которой сигнал тонул в помехах.

Если же я выйду в лес и пройду в трёх шагах от узла, думаю, экран выдержит. При условии, что я не наступлю на плотный мицелий, ну или бальзам на внешнем слое не сотрётся от пота или дождя.

…

Варган вошёл без стука.

Палка ударила о порог с тем глухим стуком, который я научился узнавать за последние дни — дерево о дерево, ритмичное и упрямое, как шаг человека, который отказывается лежать, хотя рана на бедре ещё не зажила и до конца. Я обернулся от стола, где протирал черепки, и увидел его в дверном проёме: широкоплечий, большой, занимающий собой весь прямоугольник входа, как валун, застрявший в горном ручье.

Он ступил внутрь, и шаг его был тяжёлым, но контролируемым. Раненую ногу он ставил ровно, чуть разворачивая стопу наружу, чтобы снять нагрузку с латеральной стороны бедра, и я мысленно отметил, что швы держат, воспаление ушло, а мышечный тонус возвращается быстрее, чем я ожидал. Второй Круг давал достаточную регенерацию, чтобы ускорить процесс вдвое, и всё же три недели постельного режима были минимумом, а прошло меньше двух.