Знахарь IV (СИ) - Шимуро Павел

Я аккуратно слил верхний слой, стараясь не потревожить осадок. Потом перелил оставшееся в угольную колонну.

За стеной мастерской жила деревня. Я слышал приглушённые голоса и стук топоров — Бран укреплял южную стену дополнительными распорками, и каждый удар отдавался в земле лёгкой вибрацией, которую мой контур улавливал через подошвы. Где-то заплакал ребёнок, и чей-то женский голос зашептал что-то успокаивающее.

Горт появился в дверном проёме. Поставил у порога глиняный кувшин с водой и горсть угля, завёрнутую в тряпку, и ушёл. Я мысленно поблагодарил его за то, что он понимает: во время варки лишние слова, как разговоры с хирургом во время наложения анастомоза.

Фильтрация заняла полтора часа. Я подлил воды в горшок, перелил фильтрат обратно и начал концентрирование. Снова обхватил горшок ладонями, снова активировал «Эхо структуры».

Четвёртый час. Пятый. Мои руки дрожали от усталости. Контур работал на пределе, рубец пульсировал в груди горячо и настойчиво, как предупреждающая лампочка на приборной панели. Но я не мог оторвать ладони от горшка — потеря контакта означала потерю контроля, а потеря контроля на этой стадии означала, что десять минут перегрева уничтожат то, что я создавал пять часов.

Шестой час.

Крик ворвался в мастерскую, как осколок стекла в тихую комнату.

Женский голос — высокий, обрывающийся на верхней ноте, и сразу за ним топот нескольких пар ног по утоптанной земле, и глухой удар, похожий на звук, с которым мешок с зерном падает с телеги.

Загон с красными. Я определил направление мгновенно, ещё до того, как мозг успел обработать информацию. Звук шёл с востока, от перегородки, где полчаса назад Лайна сидела на перевёрнутом ведре.

Мои руки лежали на горшке. Концентрат был на критической стадии — ещё двадцать минут, и активные частицы сформируют стабильные кластеры, которые не распадутся при охлаждении.

Второй крик. Голос Лайны — узнал его по тембру, по той надтреснутой хрипотце, которая появлялась у неё, когда она была на грани. За криком короткая команда Дрена, неразборчивая сквозь стены. И ещё один звук, который заставил волоски на моих предплечьях встать дыбом.

Частота.

Вибрация, которая шла не через воздух, а через грунт, через фундамент мастерской, через мои подошвы, вверх по костям, в позвоночник.

Подросток обратился.

Я стиснул зубы так, что челюстные мышцы свело судорогой, и не отпустил горшок. Двадцать минут. Только двадцать минут. Если Кирена на месте, если Дрен не растерялся, если кто-нибудь из них знает правило, то они справятся без меня. Они должны справиться.

Через стены я слышал всё. Слышал, как что-то тяжёлое упало на доски перегородки — треск ломающегося дерева, судя по звуку. Слышал короткий вскрик, оборвавшийся хрипом. Слышал тяжёлые шаги бегущего человека — крупного, массивного.

Потом удар. Один-единственный, влажный, с тем характерным хрустом, который я помнил из анатомического театра: так звучит кость, когда её рассекают рубящим инструментом. Топор. Кирена.

Тело упало.

Дальше раздался голос Брана — хриплый, задыхающийся. Он примчался откуда-то с южной стены, где укреплял распорки, и теперь отдавал команды: «К костру! Тащи! Не трогать руками, на палках! Живее!»

Горт вбежал в мастерскую. Его лицо было белым, как свежесрезанная берёза, а рот открывался и закрывался, прежде чем из него вырвались слова.

— Подросток, — выдохнул он. — Обратился. Кирена…

Он посмотрел на мои руки, лежавшие на горшке, посмотрел на моё лицо и замолчал.

— Горт, — сказал я ровным голосом, который стоил мне невероятных усилий. — Тело сожжено?

— Бран… Бран несёт к костру.

— Хорошо. Закрой дверь.

Он закрыл. Я держал горшок и считал минуты — пятнадцать, десять, пять.

Каскадный импульс пришёл на седьмой минуте после обращения.

Система зафиксировала то, что я и так знал:

ВНИМАНИЕ: каскадный импульс зафиксирован.

Источник: загон, восточная стена.

Отклик сети: 74 узла активированы

(было 37 + 28 + ~9 западных).

Расстояние до южной стены: 25 шагов (было 30).

Прогноз: при текущей частоте импульсов

контакт со стеной через 8–12 часов.

Восемь-двенадцать часов. Если умрёт ещё один красный, ещё один каскадный импульс, ещё один шаг. И ещё. И ещё. Пока стена не окажется в пределах досягаемости рук, которые не чувствуют боли и не знают усталости.

Позже, когда горшок был снят с огня и концентрат охлаждался в глиняной миске, я узнал подробности от Горта. Подросток перестал дышать в тишине, Лайна отвернулась проверить другого пациента — женщину с кровавым кашлем, и когда повернулась обратно, мальчик лежал неподвижно, с открытыми глазами. Она подошла проверить пульс. Тело лежало двадцать секунд. Потом село рывком, без промежуточных движений, как марионетка, которую дёрнули за все нитки одновременно. Чёрные глаза. Рот открылся, и вместо крика из горла вырвалась та самая частота, которую я слышал через стены. Дрен, дежуривший у входа в загон, замахнулся дубиной, но обращённый уже стоял — быстрее, чем живой подросток когда-либо двигался в своей жизни, и его чёрные руки, угольно-чёрные до самых плеч, потянулись к перегородке, за которой лежали жёлтые.

Кирена оказалась рядом. Она возвращалась с южной стены, где помогала Брану крепить распорки, и услышала крик. Топор висел на поясе. Одно движение и лезвие вошло обращённому в основание черепа сзади, перерубив мицелиевый клубок, контролировавший моторику. Тело упало.

Женщина не произнесла ни слова. Вытерла лезвие о штанину, повесила топор на пояс и ушла обратно к южной стене. Бран, примчавшийся минутой позже, подхватил тело на два шеста и отнёс к костру. Сожжение заняло четыре минуты.

Лайна сидела у перегородки и не могла встать. Горт принёс ей воды.

…

Я оставил горшок охлаждаться и вышел на крыльцо дома Аскера.

Бран стоял у перил, скрестив руки на груди. Его ладони были в саже от костра, и он не потрудился их вытереть. Рядом с ним стоял Дрен, прижимавший к рёбрам руку в шине, и двое зелёных с копьями, чьих имён я не запомнил.

Аскер стоял на крыльце, в своей обычной позе. Его глаза скользнули по мне, задержались на моих руках и вернулись к Брану.

Тарек стоял у стены, привалившись плечом к бревну. Копьё рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он молчал, как молчал всегда, но его присутствие имело вес, который все ощущали.

Бран заговорил первым. Его голос был глухим и ровным, и именно эта ровность выдавала, какого усилия ему стоило не кричать.

— Лекарь, я буду говорить прямо, — он посмотрел мне в глаза. — Семьдесят мертвецов стоят у наших стен, ещё сколько-то идут с запада. Через два дня — сто с лишним с севера. Мы обмазали стены, и они нас не видят, но каждый раз, когда кто-то умирает внутри, они делают шаг вперёд. Сегодня двадцать пять шагов. Завтра будет двадцать. Послезавтра они достанут до брёвен. Я правильно понимаю расклад?

— Правильно, — сказал я.

— Тогда моё предложение. — Бран разжал руки и положил ладони на перила. Пальцы легли на дерево, и перила скрипнули под его хваткой. — Вылазка. Я, Тарек, Дрен, пятеро зелёных — восемь человек с оружием. Выходим через северные ворота, обходим по дуге, бьём в тыл. Семьдесят мертвецов — это семьдесят мертвецов. Они не думают. Они не строят оборону. Мы перебьём их за час, сожжём тела и выиграем время.

Тишина. Аскер смотрел на меня, ожидая ответа. Тарек смотрел на Брана, и в его взгляде было что-то, чего я не видел раньше: не согласие и не осуждение, а терпеливое ожидание.

— Бран, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя ноги подо мной гудели от усталости. — Каждый убитый обращённый посылает каскадный импульс. Ты видел, что произошло час назад. Один подросток и вся армия сделала шаг вперёд.

— Один, — перебил Бран. — Один импульс. А если мы убьём всех разом, некому будет шагать.

— Они не все, — ответил я. — За стенами — семьдесят четыре. В лесу, в радиусе восьми километров, их больше двухсот. Каждый импульс доходит до всех. Семьдесят убитых — это семьдесят импульсов, один за другим, и каждый несёт координаты деревни. Сюда придут не колонны, Бран — сюда придёт всё, что стоит на ногах в радиусе двадцати километров.