— Марина хочет еще поговорить, — продолжил я спокойно. — Так что пирог пока подождет. Отпусти ее!
Муля медленно, как башня танка Т-34, развернулся и посмотрел куда-то мне в район уха, все еще избегая прямого взгляда.
— Это семейное дело, — процедил он. — Посторонним тут не место.
— Я не посторонний. Я коллега Марины Владиславовны. И, кажется, она сама решает, с кем ей разговаривать.
Муля нахмурился, а на его одутловатом лице проступили красные пятна. Открыв рот, он так ничего и не сказал. Вместо этого повернулся к Носик:
— Мариночка! Идем! Немедленно!
— Муля, я…
— Фаина Григорьевна ждет! Я же сказал!
Марина стояла между нами, и я видел, как она разрывается. Годы привычки тянули ее к подъезду. К маме. К безопасному, знакомому, пусть и невыносимому.
— Марина, — повторил я. — Ты взрослый человек. И можешь подняться, когда захочешь.
Она посмотрела на меня. Потом на Мулю. Потом снова на меня.
— Муля. — Голос ее почти не дрожал. — Передай маме, что я скоро поднимусь. Мне нужно еще пять минут.
— Пять минут⁈ — взвизгнул Муля. — Да ты… да я… — Он аж задохнулся от возмущения, развернулся и грузно потопал к подъезду. У самой двери обернулся и угрожающе бросил: — Я все расскажу Фаине Григорьевне! Все!
Дверь хлопнула за ним.
Марина выдохнула и устало проговорила:
— Он правда расскажет. И мама… мама устроит мне такое…
— Марина. — Я посмотрел ей в глаза. — Послушай внимательно. У тебя сейчас два варианта. Первый: ты поднимаешься и продолжаешь жить, как жила. С мамой, с Мулей, с ежедневным давлением. Это твое право.
— А второй? — торопливо спросила она.
— Второй вариант: завтра ты смотришь объявления. Снимаешь квартиру. Через риелтора, чтобы все официально. И начинаешь жить своей жизнью.
— А если мама…
— Мама переживет. Поверь, родители удивительно быстро адаптируются, когда понимают, что манипуляции больше не работают.
Марина помолчала еще немного. Потом кивнула — коротко, решительно.
— Хорошо. Я… я подумаю. Серьезно.
— Подумай, — согласился я. — А сейчас — домой, греться. Ты вся продрогла.
— Да. — Она зябко повела плечами. — Спасибо тебе. Правда.
Она повернулась к подъезду, сделала несколько шагов… и вдруг остановилась.
— Сережа?
— Да?
— А ты не мог бы… — Она запнулась, помолчала, потом все же сказала: — Не мог бы ты подняться со мной? Мне… страшновато одной.
Я вздохнул. Подумал о том, что дома меня ждет Валера, которого нужно кормить. О том, что завтра куча дел. И что лезть в чужие семейные разборки — последнее дело.
— Ладно, — сказал я. — Пойдем…
В подъезде отчаянно пахло кислой капустой, а когда мы поднялись, увидели, что на лестничной площадке, у двери квартиры Носик, нас уже ждал отряд быстрого реагирования во главе с Фаиной Григорьевной.
Она стояла в дверном проеме, подбоченившись, в байковом халате с крупными бигуди на всей голове. В зубах дымилась тонкая сигарета, а стоптанные тапочки шаркнули по полу, когда она сделала шаг вперед. За ее спиной маячила одутловатая физиономия Мули, который олицетворял резерв и поддержку.
— Явилась, — низким грудным голосом констатировала Фаина Григорьевна. — И кавалера привела. Мариночка, у тебя совесть есть?
— Мама, ты помнишь, это…
— Я знаю, кто это. — Фаина Григорьевна окинула меня уничижительным взглядом с головы до ног. — Мне память пока еще не отшибло. И Муля уже все рассказал. Коллега, которого выгнали с работы. И который заложил хату. Ну-ну. — Она затянулась сигаретой, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на ехидную улыбку. Она посторонилась и сказала: — Проходите, раз пришли. Не на лестнице же позориться.
Квартира с прошлого раза нисколько не изменилась. Разве что в этот раз в ней густо пахло сдобой, а на столе в гостиной громоздилась тарелка с пирогом — видимо, тем самым, Мулиным, с капустой.
— Садись. — Фаина Григорьевна указала мне на стул. — Чай будешь?
Это прозвучало не как приглашение, а как вызов.
— Не откажусь, — сказал я, поняв, что эти двое что-то задумали.
Не иначе будут меня унижать и «курощать». Ну-ну. Это могло быть даже забавно, не спеши я домой, чтобы сходить со Степкой на его первую тренировку.
Пока Фаина Григорьевна гремела на кухне чайником, Муля нарезал круги вокруг стола, бросая на меня косые недобрые взгляды, а Марина сидела в углу дивана, вжавшись в подушку, чтобы казаться незаметнее.
Фаина Григорьевна вернулась с двумя чашками. Поставила передо мной с таким видом, словно делала великое одолжение.
— Так, — заявила она, сев напротив со скрещенными руками на груди. — И что у нас за история? Дочь моя убегает из дому, рыдает во дворе, а потом является с незнакомым мужчиной. Интересненько.
— Мама, Сергей Николаевич просто помог мне, — тихо сказала Марина.
— Помог? — Фаина Григорьевна приподняла бровь. — В чем помог? Рыдать на скамейке?
— Я позвонила ему, потому что…
— Потому что у тебя, Мариночка, вместо мозгов каша. Тридцать лет бабе, а ума не нажила. — Она повернулась ко мне. — Сергей, вот вы вообще кто такой? Ухажер? Любовник? Хахаль-голодранец?
— Мама!
— Не мамкай! Я имею право знать, кого моя дочь тащит в дом!
И тут тренькнула Система, причем на этот раз не привычным «Сканирование завершено» диагностического модуля, а чем-то новым.
Интерфейс пульсировал в углу поля зрения, словно пытаясь привлечь внимание к чему-то важному, а когда я навел на него фокус, раскрылось окно:
Внимание! Функциональность Системы восстановлена до 6%!
Подключен модуль психосоматической диагностики.
Доступны функции: выявление связей между когнитивно-эмоциональным и физиологическим состояниями.
Шесть процентов? Интересно, что будет на семи.
Я не успел ни удивиться, ни порадоваться, да и не мог на виду у всех вчитываться, но заметил, что впервые вижу не просто симптомы или эмоции по отдельности, а целую причинно-следственную цепочку.
Психосоматическая диагностика завершена.
Объект: Носик Фаина Григорьевна, 54 года.
Физиологические маркеры:
— Гипертоническая болезнь II стадии (АД ~155/98).
— Хронический гастрит (эрозивный).
— Бессонница (дефицит сна ~2 часа/сутки, хронический).
Эмоционально-когнитивный профиль:
— Тревога контролирующая (76%).
— Страх одиночества подавленный (84%).
— Обида хроническая (71%).
Причинно-следственные связи:
— Страх потери контроля над дочерью (12 лет) → хронический спазм сосудов → гипертензия.
— Подавленная обида на мужа (развод, 18 лет назад) → невысказанный гнев → хронический гастрит.
— Бессонница как следствие тревожной гиперактивности: «если не контролирую — случится беда».
Прогноз без изменения поведенческих паттернов: инсульт в течение 3–5 лет (вероятность 67%).
Рекомендация:
— Гипотензивная терапия.
— Снижение контролирующего поведения — ключевой фактор.
Мой взгляд на секунду остекленел, пока я переваривал увиденное.
С самого развода, получается, восемнадцать лет, она душила дочь своей любовью, превращая заботу в контроль, а страх одиночества — в ежедневную войну «до последней капли крови». И все это время ее сосуды сжимались от напряжения, желудок разъедала кислота невысказанных слов, а сон ускользал, потому что тревожный мозг не мог позволить себе отключиться. Болезни не существовали отдельно от ее жизни — они и были ее жизнью, записанной в теле.
Фаина Григорьевна перехватила мой взгляд.
— Чего уставился, голодранец?
— Вам бы давление померить, — сказал я. — И к гастроэнтерологу не помешает.
Она фыркнула, но я заметил, как дрогнули пальцы на локтях скрещенных рук. Попал.
