Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Хам, — процедила она. — Пришел в чужой дом и указывает…

— Мама, ну я же тебе говорила, что Сергей правда врач, — вмешалась Марина. — Хирург от бога. Очень хороший.

— Хорошо хоть не гинеколог, а то бы щас насоветовал! — грубо хохотнула она и покачала головой. — Ладно, формальности гостеприимства соблюдены, так что пей чай и проваливай, хирург. Мариночке надо успокоиться, с Мулей помириться, а ты тут мешаешь.

Я сделал глоток и отставил чашку. Чай был слабый и, возможно, второй заварки. Но думал я не об этом.

Система насчет своих диагнозов не шутит и врать не умеет. Если эта женщина хочет дожить до внуков, ей придется отпустить дочь — буквально разжать хватку. Иначе через пять лет ее ждет инсульт.

Но это пока был не мой разговор.

Я кивнул Марине, поднялся и направился к двери. На пороге обернулся.

— Хорошего дня. И правда — померьте давление.

Фаина Григорьевна ничего не ответила. Только затянулась сигаретой и выпустила дым мне вслед.

А на лестничной площадке я остановился, погруженный в размышления. Но не о матери Носик, а о новом модуле. Ведь Система только что показала мне кое-что важное: лечить тело без понимания души — это все равно что заклеивать скотчем трещину в стене здания, которое рушится изнутри.

Вернувшись домой, еще с порога я услышал, как Пивасик хриплым скандальным голосом орет, явно на Валеру:

— Суслик! Скуфяра!

Валера же отчаянно пытался поймать попугая, просунув лапку в отверстие ящика.

— Да сдался тебе этот пернатый! — выругался я. — Я тебя что, не кормлю? Он же с глистами!

Прочитав Валере лекцию о вреде необработанной пищи, я вытащил Пивасика, проглистогонил его и обработал от блох, затем пересадил в клетку. Попугай явно не привык к такому, а потому на некоторое время притих. Зато Валера воспрял и начал крошить на меня батон, мол, новый жилец ему не нравится.

Но мне разбираться с симпатиями-антипатиями зоопарка было некогда, потому что время близилось к трем, а я еще не обедал и даже не готовил!

А ведь мне через час вести Степку в секцию самбо, а потом нужно забрать у Чингиза деньги за БАДы и ехать к Роману Романовичу.

Стоило так подумать, как один из них сам позвонил.

— Сеггей Николаевич, пгостите гади бога! — заблеял в трубку Роман Романыч, стоило мне ответить. — Здесь ваши… дгузья… чего-то тгебуют…

Тут у него кто-то вырвал трубку и заорал:

— Серый, мать твою! Ты где шляешься? Че трубку не берешь? У нас аншлаг! Пацаны с Ижевска даже требуют подогнать к ним твоей спирулины! Уфимские вообще готовы цистернами брать! А этот Гоманыч не телится!

Ну да, это был Чингиз.

— И чего вы от меня хотите? — устало спросил я, понимая, что пообедать нормально, скорее всего, не получится.

— Как чего? — удивился бандит. — Ты че, Серый! Михалыч хочет эту шарашкину контору прикупить, а тебя главным поставить!

Глава 24

Значит, Михалыч хочет поставить меня директором местного «Токкэби», который, скорее всего, работает по франшизе или лишь прикидывается корейской фирмой, судя по тому, что я увидел на ее складе… Так-так.

Услышанное если и удивило, то несильно. У этого народа подобные решения именно так и рождаются. Увидели бесхозный финансовый ручеек — значит, нужно отжать. Не по беспределу, как в девяностые, а на взаимовыгодных условиях… наверное. А поставить «на тему» нужно того, кто разбирается и к кому есть определенный уровень доверия. То есть меня. Соглашаться я не собирался, но встретиться придется. Не отстанут. Но на своих условиях.

— Раньше половины шестого не приеду, — ответил я, прикидывая время. — Веду Степку на первую тренировку по самбо.

— Степку? — переспросил Чингиз с интересом. — Какого еще Степку?

— Сына соседки. Долго объяснять. Короче, веду пацана на самбо.

— А где секция?

Я назвал название спорткомплекса и имя тренера.

— Ильдар Ринатович? — Чингиз хохотнул в трубку. — Ба! Да я его знаю! Мы с ним вместе тренировались, еще когда пацанами были! Слушай, давай я за тобой туда заеду, а потом сразу к Романычу махнем. Заодно с Ильдаркой перетру, узнаю, что он да как.

— Давай, — согласился я и отключился.

Быстро обжарив куриную грудку на оливковом масле до румяной корочки, что заняло минут десять, я нарезал ее ровными кубиками. В миску легли хрустящие листья салата, ломтики брынзы и горсть тыквенных семечек, для вкуса и пользы. Подумав, нашинковал туда еще обычной петрушки и зеленого лука. Заправку сделал легкую: йогурт вместо майонеза, немного лимонного сока, сухой чеснок и черный перец. Получился собственный, по-настоящему полезный вариант «Цезаря».

Пообедав, закинул во внутренний карман три пачки тысячных купюр и четыре по пять — триста двадцать тысяч — и рванул вниз, где у подъезда меня уже ждали Степка с Танюхой. Мальчишка был в спортивной форме, с пакетом в руках, где лежали сменная обувь и полотенце. Заметил, что он скован и волнуется: плечи поджаты, взгляд бегает, пальцы теребят ручку.

— Ну что, готов? — спросил я, присаживаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Угу, — тихо ответил Степка, но по голосу было понятно, что он боится.

— Не забыл, что я говорил? Там обычные пацаны, ты же их видел. Никто тебя бросать в первый же день не будет. Сначала учат падать, потом кувыркаться, потом все остальное.

Степка кивнул, но страх из глаз никуда не делся. Танюха погладила его по голове и посмотрела на меня с благодарностью.

Дошли до секции мы почти как семья, держа Степку за руки с двух сторон и общаясь о всяком. Танюха переживала, что я в Морках останусь без присмотра и некормленый, а я ее успокаивал…

Дверь в зал была приоткрыта, изнутри доносились детские голоса и топот ног по татами.

Тренер Ильдар Ринатович встретил нас у входа, причем не только узнал, но и запомнил имя Степки.

— Привет, Степан, — сказал он. — Рад, что ты пришел. Но, прежде чем начнем, мне нужно понять кое-что. Расскажи, почему решил заниматься самбо?

Степка промолчал, опустив глаза.

— Обижают в школе, — не выдержала Танюха. — Побили недавно. Хотим, чтобы он мог себя защитить.

Ильдар склонил голову, не отрывая взгляда от мальчишки.

— Понял. Степан, посмотри на меня.

Мальчишка поднял глаза.

— Самбо учит не бить, а защищаться. Понял? Тут никто тебя бить не станет. Мы будем учиться падать так, чтобы не было больно, кувыркаться, бросать противника. Ты же смотрел на нашу прошлую тренировку ребят, да? Сам-то готов попробовать?

Степка кивнул чуть увереннее.

— Тогда проходи, переодевайся. — Ильдар повернулся к Танюхе. — А вы пока оформите документы у администратора, там, в коридоре. Справку принесли?

— Принесла. — Танюха похлопала по сумке.

— Отлично. Идите, я пока Степана к ребятам определю.

Танюха ушла оформляться, а я остался в зале. Сел на скамейку у стены и стал смотреть.

Татами были потертыми, со следами заклеенных разрывов, но чистыми. В углу стоял старенький музыкальный центр, из которого негромко играла какая-то попса — что-то современное, энергичное, с чем я был слабо знаком.

На одной половине ковра строилась младшая группа, человек десять мальчишек и девчонок лет шести–семи. Все как на подбор мелкие, щуплые, кое-кто в очках. Обычные первоклашки, никакие не чемпионы мира. Один украдкой ковырял дырку на колене штанов, другой чесал ухо, третий переминался с ноги на ногу так, будто ему срочно нужно в туалет, а четвертый и пятый над чем-то смеялись.

На другой половине разминалась старшая группа под присмотром помощника Ильдара — парня лет шестнадцати. Эти были покрепче, лет по девять–десять, с уже уверенными движениями.

Степка вышел из раздевалки в новенькой белой самбовке, которую Танюха купила накануне. Выглядел он как воробей в скафандре, но глаза уже не бегали. Смотрел на ковер не только с опаской, но и с любопытством.

Ильдар поставил его в конец строя малышей. Степка встал, как статуя, но, когда пацан рядом зевнул и почесал коленку, напряжение его немного отпустило, он слегка расслабился, заозирался с любопытством, что-то ответил соседнему мальчику.