Купеческая дочь (СИ) - Хайд Адель

И тут вдруг в дверь кабинета постучали, и пожилой дворецкий произнёс: — К вам граф Якоб Александрович Морозов.

Вера почему-то посмотрела на окно. За окном было темно, но небо было прозрачным, значит, ночью будет мороз. Снега в этом году было немного, но хотя бы тонкая прослойка его обеспечивала немного больше света, и фонари, отражаясь от белых лужаек, создавали причудливую картину, сказочную, в ожидании новогодья.

И Вера вдруг поняла, что через две недели будет праздник, а она ещё даже не озаботилась подарками.

«Почему я подумала об этом сейчас?» — спросила себя Вера. И внутренний голос произнёс: «Потому что тебе страшно оставаться с ним вдвоём, когда луна так стыдливо заглядывает в окно. Потому что небо прозрачное, и там, наверху, всем всё видно».

«Но я же не собираюсь делать ничего предосудительного», — подумала Вера. Но сердце уже билось в два раза быстрее, разнося ставшую вдруг горячей кровь, заставляя щёки розоветь, а глаза блестеть.

И с этим Вера ничего не могла поделать. Это была «химия», та самая, что заставляет нас терять голову, не понимая, зачем мы совершаем те или иные поступки, и почему именно этот человек вызывает в нас такие чувства, которые мы не можем отделить от нашего разума.

И это чувство одновременно прекрасное и опасное, то самое чувство, которого боятся те, кто старается не утратить контроль.

Вера была из таких. Но как же ей тоже хотелось потерять голову, потому что она уже знала, что если продолжать всё на свете контролировать, то однажды что-то можно не успеть. Потому что всегда найдётся либо шальная пуля, либо ещё что-то непредвиденное, то, что может разрушить, и всегда разрушает те планы, которые мы выстраиваем.

— Зови, — Вере показалось, что голос её звучал твёрдо. — И попроси Домну Афанасьевну накрыть чай.

— В какой гостиной? — спросил дворецкий, и Вера вдруг подумала, что не надо гостиную, она примет Якоба Александровича здесь, в отцовском кабинете.

— Здесь. Пусть накроет чай в кабинете.

Вера вдохнула так глубоко, как только могла, и медленно-медленно выдохнула, подавила в себе желание сбежать с лестницы и обнять его.

«А вдруг там опять не тот Якоб, который горячо целовал меня на хуторе, а тот холодный, серьёзный, далёкий от меня, красивый, но чужой мужчина?» Нет, она лучше подождёт здесь, в кабинете.

Вера ещё подумала остаться за большим столом, но это уж было совсем не гостеприимно, его светлость соизволили приехать к ней, к купчихе, а она, словно его начальник, сидит и принимает его в кабинете за столом.

И Вера встала и прошла к большому широкому дивану, но села на самый край его, чтобы он чего не подумал.

Через несколько минут дверь распахнулась, и дворецкий, войдя в кабинет и придерживая дверь, объявил:

— Пожалуйста, проходите, ваша светлость. Вера Ивановна ждёт.

А Вера Ивановна, сидя на диване, вдруг подумала, что надо бы встать, а ноги у неё ослабли, и какие-то глупые мысли появились в голове: зачем она вообще села, почему она вообще пригласила его в этот кабинет, здесь всё такое не её и не его.

Граф Морозов шагнул в кабинет. Глаза Веры столкнулись с его взглядом… и всё стало неважно. Как будто не было больше ни дворецкого, ни кабинета, ни этих пустых дней, наполненных непонятными делами.

Они смотрели друг на друга, и не услышали, как пожилой дворецкий тихо вышел и затворил дверь. И, столкнувшись в коридоре с Домной Афанасьевной, тащившей большой поднос, запретил ей входить:

— Погоди ты, Домна, дай им там поздороваться.

Поднос пока пристроили на столе, стоявшем в коридоре, и тихо прислушались к тому, что происходит в комнате, но ничего не было слышно. Потому что, если бы они заглянули в комнату, то так бы и увидели двух людей, застывших, словно мраморные статуи, и смотрящих друг на друга.

Вероятно, это был немой диалог, но мы не знаем, о чём они говорили. Наконец Вера нашла в себе силы встать и шагнуть навстречу Морозову.

«Как-то глупо всё», — подумала она, но он не дал ей провалиться в эти глупые мысли. Прошёл недостающие шаги, которые она сама не смогла сделать, и обнял, прижимая к себе, лицом уткнувшись ей в макушку.

А Вера думала: «Хорошо, что у меня не было сегодня времени делать высокую причёску, иначе он уткнулся бы лицом в шпильки». Но Морозов снова не дал ей провалиться в эти глупые мысли, отодвинул её слегка от себя и жарко прошептал:

— Я скучал по вас, Вера Ивановна… и простите…

Так Веру давно никто не целовал. Это был какой-то ураган, сметающий всё на своём пути, и все те остатки разума, что ещё оставались в её голове, снесло этим ураганом, раскидав, словно жалкие дощечки. Словно и не было этого каменного большого здания, которое она выстроила внутри себя, стены силы, надёжно оградившей её от тех чувств, которые могут сделать ей больно.

Эта башня рассыпалась в песок, не оставив от себя камня на камне, и неизвестно, что было бы дальше, но в этот самый миг дверь распахнулась, и голос Домны Афанасьевны разрушил всё волшебство:

— А вот и чай, — сказала Домна Афанасьевна.

И Вера не знала, то ли ругаться на старую экономку, то ли благодарить.

Глава 61

И ведь зашла не стучась, из чего Вера сделала вывод, что мамушка за ней приглядывает. Домна Афанасьевна прошла к небольшому столу рядом с диваном и стала расставлять чай, как ни в чём не бывало, как будто и не проходила она мимо Веры и графа, стоявших посередине кабинета и недвусмысленно обнимавших друг друга.

— Спасибо, Домна, — сказала Вера, улыбнувшись, но Домна Афанасьевна уходить не собиралась.

— Давайте, садитесь, — сказала она, — пейте чай.

— Что-то давно вы у нас не были, ваша светлость, — обратилась она к графу, — всё дела государственные? — спросила она.

Ну, граф был не мальчишка, поэтому не растерялся:

— Домна Афанасьевна, давайте‑ка я вам тоже кресло переставлю, да сядете с нами, чаю попьёте.

Чем и смутил старую экономку.

— Ой, да что вы, — замахала руками Домна Афанасьевна на графа, — скажете тоже! Ну куда ж мне к вам и за стол!

И щёки у Домны Афанасьевны покраснели от удовольствия.

Убедившись, что и Вера, и граф сели за небольшой чайный столик в достаточном удалении друг от друга, она поклонилась и сказала:

— Ну, ладно, пойду я, у меня дела, — и, хитро поглядев на них, добавила: — Я ещё к вам за посудой зайду.

Вера улыбнулась, и на лице графа тоже была понимающая улыбка.

Когда за Домной Афанасьевной закрылась дверь, Вера сразу же ухватилась за чашку, но, по доброй купеческой традиции, не стала наливать горячий чай в блюдечко, просто держала чашечку в руке. Было очень удобно, не нужно было ничего делать.

Граф Морозов поглядел на красивую тарелку, на которой лежали красивущие румяные пироги.

— Пироги, — сказал он, будто не зная с чего начать, — вкусные у вас пироги, Вера Ивановна.

Вера улыбнулась:

— Я так рада, Якоб Александрович, что вы приехали, — и, смутившись, опустила глаза.

— Простите, Вера Ивановна. Я тоже, увидев вас, не совладал с чувствами, очень соскучился, — граф вздохнул, — но Домна Афанасьевна права, негоже нам с вами по кабинетам прятаться. Поэтому на днях собираюсь к родителям поехать, благословение просить. Вернусь, и всё честь по чести сделаем. Буду просить вас оказать мне честь стать моей супругой.

А Вера вдруг почувствовала какое‑то странное волнение: с одной стороны, это была волна радости, но, с другой стороны, что‑то было не так, как будто было бы было что‑то ещё, о чём граф не договаривал.

И, наверное, если бы Вера была двадцатилетней Верой Фадеевой, то она бы ответила «да», сразу и не раздумывая, но она была взрослой женщиной, пережившей не одну влюблённость и желавшей ясности во взаимоотношениях, именно поэтому она спросила:

— Это вы сейчас только решили, Якоб Александрович?

— Нет, Вера Ивановна, я всё решил ещё когда разыскивал вас по костромским лесам, решил, что найду и уже от себя не отпущу.