Таверна на прокачку (СИ) - Ковальчук Олег Валентинович

Я двинулся дальше, разглядывая дома. Маленькие окошки светились неярким жёлтым светом, таким домашним и уютным. До моего носа долетел запах домашней выпечки, и у меня заурчало в животе.

А ведь Мария пекла булочки. Так что мне ещё стоит наведаться на мельницу за мукой. Ох, сколько забот. Когда готовить? Если я буду бегать целыми днями и договариваться с поставщиками и ремонтниками, то на кулинарию времени совсем не останется.

Третий дом по улице встретил меня темнотой. Я тронул калитку и тут же отскочил — из-за забора раздался собачий лай.

— Кто там ходит? — недовольно раздалось с крыльца.

Зажглась свечка. Пожилой мужчина, кряжистый, с густыми сросшимися бровями, прикрикнул на собаку, подошёл к забору, вгляделся и вдруг расплылся в улыбке.

— А, ну, здравствуй малец! Чего бродишь на ночь глядя?

Я открыл рот, но Гром прислушался к звуку дудочек и барабанов и тут же перебил меня:

— А, знаю, знаю, зачем идёшь! Сразу догадался. — Он глухо засмеялся, довольный собой. — На танцы решил намылиться, да?

Он похлопал меня по плечу, а затем потрепал по макушке. Я хотел отшатнуться — мозг взрослого мужчины не воспринимал такие жесты по отношению к себе. Но сейчас я был в теле мальчишки, так что стерпел.

— Виктор-то не отпускал никуда, всё по таверне тебя гонял до ночи. А сейчас ни Виктора, ни таверны… Мда.

Голос его сник, и мастер задумался, опустив седую голову.

— Я вообще-то к вам шёл, — твёрдо сказал я.

— Правда? И зачем же ты пришёл? — Гром довольно засмеялся. — Небось…

— Я за посудой, — перебил я, пока старик не ушёл в новые фантазии. Да и время терять не стоило. Возросшая от сладкого вьюна харизма таяла с каждой минутой. — Нужны тарелки, кружки, горшки для готовки. И солонки…

— Cолонки? — на последнем слове Гром задумчиво потёр затылок, будто силясь что-то вспомнить.

— Да, солонки — такие маленькие ёмкости с дырочками, чтобы соль насыпать.

— Ёмкости с дырочками… — Гром задумчиво посмотрел на меня. — Хитрая штука. У барона, кажется, такие есть, из-за гор привезли. Фанфор называется.

— Фарфор, — машинально поправил я и тут же прикусил язык. Но Гром не обиделся, только кивнул, погружённый в свои мысли.

— Какие ты интересные вещи заказываешь. Я со своими безрукими подмастерьями с таким и не справлюсь. Сам-то я старый уже. Работать как прежде не могу, а молодёжь нынче не та… не та… Вот на днях, поверишь, дал задание…

Я терпеливо слушал. Чувствуя, что старику надо выговориться. Видимо, чутьё подаренное харизмой подсказывало, что сейчас лучше помолчать.

— Хороший ты парень, — наконец произнёс мастер Гром. — И собеседник приятный. Что, ты говоришь, там тебе нужно?

— Десяток глубоких тарелок, десяток кружек, два горшка и десять солонок, — выпалил я.

Старик охнул, покряхтел.

— Работы у меня слишком много, но так и быть, завтра пришлю к тебе подмастерье. Он снимет мерки и уточнит детали.

Мы скрепили договор рукопожатием, и я поспешил прочь, пока старик Гром не пустился в новые воспоминания, фантазии, или сетования на нынешнюю молодёжь.

Совсем стемнело. Луна залила городок розоватым светом, и я шагал по пустой улице, подводя итоги.

Выкупил панду. С кузнецами договорился. С плотником тоже и с гончаром. Осталось только с ценами на посуду разобраться. Ещё и помощника нашёл. Только к деду Антонию не зашёл, но сейчас уже поздно. С этим можно и потерпеть до утра. Заодно и Марию навещу.

Пять сделок за один вечер. На фоне деловой жизни в моём прошлом мире — мелочь, но здесь, в теле пятнадцатилетнего сироты, каждое рукопожатие стоило в десятки раз дороже.

Сытая Ника спала за пазухой. Её тёплое, мерное дыхание щекотало рёбра. На краю сознания ощутил её ровное спокойствие. Я и сам не заметил, как ментальная связь с ней стала чем-то привычным.

Я вернулся к таверне, оставив городок за спиной.

В моём мире такое маленькое поселение, конечно, городом бы не назвали. Так, деревенька. Кстати, я даже не знаю, как она называется. И спрашивать глупо, сочтут, что Макс совсем с катушек съехал. Ладно, при случае узнаю.

Я вошёл во двор, и запах гари, от которого успел отвыкнуть за время прогулки, снова ударил в нос.

Надо устраиваться на ночлег.

Прошёл через двор, отодвинул доски, которыми забаррикадировал вход, и протиснулся в комнату Виктора и Марии. Закрыл дверь изнутри. Что ж, хозяева, простите, но больше спать негде. Я хотя бы в чистой одежде. Стянул сапоги, плюхнулся на кровать и с наслаждением вытянул ноги. Ника выскользнула из-под рубахи и побежала обнюхивать углы.

— Есть опять хочешь? — спросил я.

В ответ чувство довольства и сытости. Значит не хочет. Наконец-то наелась.

Тело гудело, каждая мышца ныла. Голова, наоборот, была ясной до звона — то ли от чая, то ли от переизбытка впечатлений.

Я лежал и смотрел в потолок. Под балкой, почерневшей от проникшего через щели дыма, мерцали едва заметные узоры видимо это тоже руны Антония, которые не дали таверне рухнуть. А что, удобно, и стены укрепляют и в качестве ночника неплохо справляются. Узоры пульсировали медленно, как дыхание спящего здания.

Завтра будет тяжёлый день. Готовка, начало ремонта, новые переговоры, обязательные тренировки. И где-то на горизонте — Самсон, который ещё вполне может вернуться мстить за Змея и Шныря. Виктор, которому что угодно может взбрести в голову, когда он узнает новости. А ещё семь дней до смерти и двадцать семь до потери пути хозяина.

Но это всё завтра…

Ника запрыгнула на кровать и уютно устроилась у меня под боком. Тёплый пушистый комочек, от которого пахло редкоцветом и мятой. Она ткнулась носом мне в ладонь, вздохнула и затихла.

Я закрыл глаза.

Сон пришёл мгновенно.

Глава 22

В своей стихии

Утро четвёртого дня началось правильно.

Я вскочил с кровати ещё до рассвета, вместе с пандой выбежал во двор. Пока разминался, скинув рубаху, Ника бегала вдоль забора, обнюхивая растения и разыскивая еду. Выбрав самый симпатичный куст, уселась рядом и принялась задумчиво жевать стебли, подтягивая их к себе лапкой.

Я тем временем встал посреди двора, расставил ноги на ширину плеч и начал с простого: наклоны, повороты корпуса, махи руками. Тело отзывалось привычной утренней болью в заиндевевших мышцах, но с каждым движением боль отступала, сменяясь теплом.

Пока тело лишь просыпалось, голова уже работала.

Вчера за убийство Змея и Шныря система насыпала мне больше ста сорока очков укрепления тела. За три дня адской работы в конюшне, беготни с подносами и рубки дров я наскрёб едва ли пятнадцать. Арифметика простая и неприятная: система щедро награждает за убийства, а за мирный труд кидает крохи.

Вот только я не хочу зарабатывать прогресс, убивая кого-то. Два трупа на моей совести — более чем достаточно. Если каждый раз для прокачки мне нужно будет кого-нибудь зарезать, то к пятому уровню я превращусь в серийного убийцу, а не в ресторатора.

Я перешёл к приседаниям. Двадцать штук, с паузой на выдохе в нижней точке. В моём мире я делал по пятьдесят, не задумываясь. Здесь, в теле Макса, двадцать давались с трудом — колени тряслись, а на последних пяти пришлось стиснуть зубы. И это несмотря на недавнее повышение уровня!

Ничего. Неделю назад я и десять бы не сделал.

Остановился передохнуть. Мозг продолжал работать, анализируя прошедшие дни.

Когда я рубил дрова с мантрой «Шу», представляя, что топор — это боевое оружие, прогресс укрепления тела, холодного оружия и воздушного клинка росли в три-четыре раза быстрее, чем от обычной физической работы. Система считала мои упражнения с топором за тренировку с боевым оружием, а не за хозяйственную работу. То же самое с лопатой.

А что если применить тот же принцип вообще ко всему? К лопате, к метле, к ухвату? Любой инструмент — это палка с утяжелением на конце. А палка с утяжелением — это, по сути, боевой молот или секира. Вопрос только в том, как ты её держишь и что при этом думаешь.