У Марата родился сын. Назвал он его Артёмом, и, когда я об этом узнал, я минуты две не знал, что сказать. Они с Диной стараются больше времени проводить с малышом, так что в барбершопе за главного теперь часто Давид. Справляется. Марат заходит ко мне раз в пару недель, садится в кресло для клиентов, рассказывает про режим сна и жалуется, что раньше не понимал, что такое усталость.
Верещагин перестал быть коллекционером. В декабре он оформил художественную школу — настоящую, с лицензией, с бесплатными местами для тех, кто не потянет. Брошь он никуда не убирал, она у него в кабинете на столе, и он показывает её каждому новому преподавателю. Звал меня преподавать, я отказался, потому что времени на это нет совершенно. Наследники эту идею очень хвалят и постоянно выискивают там новичков для Цеха.
Соколовский работает в той же школе и параллельно консультирует Цех. С него будто сняли двадцать лет. Человек, который когда-то судорожно искал способ избавиться от Монокля, теперь читает подросткам лекции по истории орнамента и, судя по отзывам, читает хорошо.
Михаил пишет книгу. С архивными ссылками, с фотографиями документов, с приложением на восемьдесят страниц. Он хочет рассказать миру про Осколки, и я его не отговариваю. Перстень у него на рабочем столе в коробке из-под чая, обезвреженный и потому совершенно ему неинтересный как артефакт, зато бесконечно интересный как предмет девятнадцатого века. Тамара говорит, что книгу никто не издаст. Михаил отвечает, что издаст сам.
Наследники работают в Цехе. Без отбора, без поединков, без испытаний, которые нельзя пройти. Раз в два месяца собираемся, смотрим чужие работы, ругаемся. Пока никто никого не убил, и это, по моим меркам, отличный результат.
Гордеев остался при должности. Бумагу он так и не составил. Зато в феврале, по слухам, курировал открытие школы Верещагина и произнёс речь про поддержку традиционных народных ремёсел. В наши дела больше не лезет.
В Москву на чемпионат мы всё-таки съездили, и я занял первое место. Потом было ещё несколько, и на каждый я ездил с Викой. Она за год научилась разбираться в работах лучше половины судей и не стесняется мне об этом сообщать.
Стёпин исчез. Ни адреса, ни звонка, ни следа. Первые месяцы я ждал, по привычке проверял входы, смотрел на незнакомые лица в приёмной. Потом перестал. Иногда вспоминаю его последние слова, про то, что через год я сам соберу Осколки обратно.
Год прошёл. Не собрал.
Ильдар Тагирович ушёл на пенсию, купил дачу под Саратовом и живёт там. Я был у него в мае. Он поправился, отпустил бороду, разбил огород и говорит, что впервые за сорок лет спит без снотворного. На стене у него в комнате висит небольшой женский портрет карандашом, тот самый, единственный, который он тогда сохранил. Я не стал спрашивать. Он не стал объяснять.
Месяц назад я сделал Вике предложение. Теперь мы планируем свадьбу, переезд в новый дом и свадебное путешествие, и я уже понял, что в этих трёх вопросах моё мнение носит рекомендательный характер. Но я и не настаиваю, пусть она этим и занимается.
Жизнь идёт своим чередом.
* * *
— Артём Сергеевич? — в студию заглянула женщина. — Я к вам на татуировку. Эскиз мы заранее обсудили, вот здесь, на предплечье.
Она была у меня на консультации ещё две недели назад. Пришла с историей о том, что развелась, продала квартиру, и хочет начать новую жизнь.
Я нарисовал ей эскиз. Ветка старой яблони. Нижняя треть вся в старых спилах, кто-то годами пытался сформировать дерево под чужую форму.
Сверху ветка идёт иначе. В свою сторону, свободно. И на самом конце, у запястья, три листа и одна завязь.
— Проходите. Садитесь.
Я надел Монокль. Никаких заданий, никаких рангов, никакого отбора. Просто человек передо мной и то, что он хочет унести с собой на всю жизнь.
Я взял машинку.
«Начертание активно».
От автора:
Дорогие мои читатели! Спасибо, что читали меня! Что не ругались, как я и просил, и оставались солнышками. Вот и подошла к концу история Артёма Краснова. Что будет с ним дальше? Думаю, всё будет хорошо, он будет и дальше жить и творить в новом мире.
Я хотел написать историю про тату-мастера, чтобы показать. Татуировки — это не что-то плохое. Не «дурость», не «наколки». Татуировки — это искусство. И за картинкой на теле может скрываться целая история.
Собственно, и тату-мастером я был по этой же причине.
Спасибо, что дочитали!
А если вам интересно почитать что-нибудь ещё, то у нас с моим другом Алексеем Аржановым вышла книга про лекаря на шлюпе «Камчатка» в 1817 году. Переходите по ссылке и читайте: https://author.today/reader/631258/6030504
