Шестеренки и заклинания (ЛП) - Тома Адриен

Заморейка помрачнела еще сильнее и спросила, не кажется ли ему несправедливым, что среди арестованных воров так много бедняков, у которых не было иного выбора, кроме как воровать по мелочам или заняться мародерством, чтобы выжить. Да, — ответил он непроизвольно, сам себе удивляясь. Он хотел было ответить, что у каждого был выбор, но не смог. Вместо этого он ответил «да». Да — это было печально. Он знал некоторых из тех, кого арестовали. Соседи, знакомые, случайные клиенты. Измученные работяги, уставшие матери, искалеченные солдаты и беженцы без гроша в кармане, вынужденные воровать, чтобы выжить и прокормить свои семьи. Не Паучиха сделала этих людей такими, нет. Все, что она сделала, — это собрала их вместе и организовала. Если вдуматься, это не совсем их вина... Если бы Империя лучше занималась своим делом, если бы защищала их, возможно, некоторые из них не склонились бы к преступлению, а?

Девушка наконец улыбнулась, и улыбка эта обрадовала Вернара. Она наклонилась к нему и прошептала адрес и время. Поговорим, — сказала она. О чем? — спросил Вернар. Обо всем. О правосудии. Об Империи. О том, чего на самом деле хотела императрица.

Вернар еще раз повторил про себя адрес и час, когда ложился спать той ночью. Встреча назначалась на следующий день, поздно вечером, в центре Сетей. Неужели он действительно собирался туда идти? Только потому, что его об этом попросила заморейская девушка, знавшая все о шестернях Шпильбанка?

Лавочник погрузился в беспокойный сон, но ответа, проснувшись поутру, так и не нашел.

Подкапрал Бертрам Нокс, с почетом уволенный из Седьмого копейного полка Империи, тоже колебался, принимать ли участие в этой таинственной встрече. Одиннадцать лет службы в микейской армии научили его, что из того, чтобы ни с того ни с сего подвергать себя потенциальной опасности, ничего хорошего обычно не выходит, особенно в такой сложной ситуации.

Бертраму повезло во время облавы Медной стражи. Его никто не задерживал. Понятное дело, не то чтобы его прежнее армейское звание давало ему какие-то преимущества: бывших солдат-калек, даже если они честно и преданно служили своей стране, ожидало со стороны Клоповника в лучшем случае лишь невнятное сочувствие, а в худшем — как он испытал на себе — побои и остервенелая брань, когда их ловили на попрошайничестве в богатых кварталах.

Бертрам ожидал, что они явятся его искать в его крошечную квартирку в самом центре Сетей. Он с достоинством уселся на свою застеленную по-армейски кровать, опираясь одной ногой на пол, и пристроил под боком старый, тысячу раз чиненый костыль. Свои старые однозарядный пистолет и офицерский меч-гладий он спрятал под соломенной подушкой рядом с собой. Он не собирался беспрекословно дать себя арестовать. Он намеревался свести счеты с этими бездельниками из Медной стражи, которые презирали ветеранов, отдавших свои жизни и конечности на Островной фронте, в то время как сами предпочли заниматься поддержанием порядка — причем никудышно — в имперских городах.

Но никто не приходил. Никого не интересовал одинокий одноногий нищий. И все же под арест попало бесчисленное множество нищих. Медные знали, что они служат осведомителями Паучихи. Бертрам и сам время от времени подкидывал кой-какие наводки своим товарищам-капюшонам.

То ли ему повезло? Или он просто не настолько важен, чтобы им заинтересовались? Ночь ужаса закончилась, а Бертрам Нокс все еще оставался у себя. На следующий день он снова вышел побираться и собрал приличный урожай в Анемоновом квартале, после чего, хромая, возвращался в свою обшарпанную квартиру.

Он едва не потерял равновесия и не сверзился, когда к нему подошел большой рыжий кот и заговорил с ним. Конечно, он и раньше видел магических фамильяров: в армии хватало штатных эзотериков, которые бомбардировали заклинаниями вражеские линии. Но впервые один из них заговорил с ним непосредственно.

Кот назвал адрес и время, а затем исчез в соседнем переулке.

С той поры Бертрам Нокс и колебался.

Ксавотта идет на эту встречу. Это совершенно точно. И все же она боялась, очень боялась: с момента рейда она вскакивала при малейшем сквозняке, при малейшем хлопании ставней. Всю ее жизнь над ней висел страх. Она боялась за свою семью с первой своей секунды.

Годами она боялась, что не сможет прокормить своих пятерых детей, несмотря на труд на трех работах — швеи, продавщицы овощей на рынке и горничной в доме женщины среднего класса. Она боялась, что ее дети заболеют, что красная чума, которая унесла ее мужа и оставила ее без гроша, заберет и их. Она боялась, что ее малыши, которые уже взрослели, так и не повстречают свою пару, никогда не найдут ту самую славную девушку или парня, которые помогут им пройти вдвоем по жизни, — ведь когда успеть влюбиться, если приходится целый день работать, чтобы не умереть с голоду или не ночевать на улице?

И постоянный страх. Страх не покидал ее никогда.

Но на сей раз Ксавотта не собиралась позволить ему победить. Она встретит страх лицом к лицу, будет биться, рычать и кусаться, пока не победит его!

Медные забрали ее старшеньких. Ее дочь и сына, Аладору и Брима, так хорошо ладивших со своей старой матерью, таких серьезных, таких ласковых! Они оба работали на фабрике запасных частей на улице Черных Стражей. Каждый вечер они приходили домой измученные и покрытые копотью и отдавали ей половину зарплаты, чтобы помочь прокормить младших сестер. Потом они проводили бóльшую часть ночи, печатая и распространяя под носом у властей листовки, запрещенные в остальном городе, а на рассвете возвращались на завод. Они хотели большей справедливости, большего равенства, шанса для обездоленных жить достойно, не будучи убитыми на фронте за несколько грошей.

Аладора и Брим присоединились к Ревокаторам. Они хотели изменить мир, бороться за более справедливый мир. Как бы Ксавотта ни боялась, она им этого не запретила. Она бы сочла себя лицемеркой: сама в юности увлекалась революционными идеями. Она даже со своим покойным мужем, отцом ее детей, познакомилась на одном из подпольных собраний!

Но Ксавотта втайне, с тревогой, ждала того момента, когда у них это пройдет, когда жизнь их захлестнет, измотает настолько, что они перестанут протестовать. Ужасно питать надежду на то, что ее собственные дети окажутся сломлены, она это знала, но так боялась, что их поймают, или еще чего похуже!

А потом случилось самое страшное. Люди и автоматы разорили ее маленький дом, напугали маленьких девочек, забрали старшую дочь и ее младшего брата. И не проходило ни секунды, чтобы Ксавотту не одолевала мысль — забарабанить в двери участка Медных, надавать пощечин этим жирным громилам, вылизывающим сапоги примархов, кричать и бушевать, пока ей не вернут детей.

Но она боялась за младшеньких. Если ее тоже арестуют, что станется с ними?

Когда соседка, Ханневера, рассказала ей, что парнишка в пенсне собирает людей на какое-то тайное совещание, на котором может решиться, как не допустить, чтобы ее взрослых детей казнили, она тут же решила, что пойдет. Ханневера удивленно посмотрела на нее, пораженная тем, что робкая Ксавотта могла осмелиться на такое, но решительный взгляд той убедил ее не спорить. Соседка заскочит за ней в одиннадцать часов, и они вместе отправятся на заброшенный склад.

Акс не пойдет. Это совершенно точно.

Вольный автомат всю жизнь служил дворецким в семье, столь же мерзкой, сколь и глупой, которая обряжала его как шута и отдавала ему всевозможные абсурдные приказы, призванные выставить его дураком. Когда его личностный блок стал давать сбои от нелогичных приказов и требований, которые он не способен был выполнить, семья вышвырнула его и заменила на модель поновее.

При мысли об этом Акс до сих пор сжимал кулаки. Вышвырнули. Как мусор, как сломанный инструмент. Тогда-то он впервые ощутил настоящие эмоции. Отчаяние. Стыд. Подавленность. Злость.