Феодал. Том 4 (СИ) - Рэд Илья

Я заметил, как от холода у неё покраснел кончик носа и щёки.

— Если честно, не могу представить, как я прощаю отца. Как бы я ни уважал Аластора, но некоторые люди не заслуживают второго шанса. В этом плане я более категоричен.

— Мой дед был каторжником, умер в шахте от обвала, — неожиданно поделилась девушка.

— А за что сел?

— За бедность. Хотел прокормить большую семью в семь человек. Не придумал ничего лучше, как ограбить вместе с сообщниками почтовую карету. Пришёл домой с подарками и вкусностями, кто-то из соседей заметил и сдал. Всех нашли, поперевешали, а ему пожизненный срок — судья смягчился.

— Значит, ты у нас внучка разбойника с большой дороги? — хмыкнул я, поддевая её локтем.

— Смешного тут мало. Бабушка не вытянула одна, и все, кроме моего отца, умерли с голоду. Для меня он навсегда останется примером: сделал себя из ничего. Из беспризорника в адвокаты — даже сейчас такое немыслимо.

— Скучаешь по нему?

— Как будто клок души вырвали.

— Я от этого совсем далёк.

Мы остановились у крайней избы, наблюдая, как из трубы валит дым.

— А тебе не кажется, что всё задуманное тобой — это демонстрация отцу, что он был не прав?

— Возможно, вначале так и было, — кивнул я, — но теперь какая разница? Если это сделало меня таким, какой я есть, то это часть моей истории. Ты замёрзла? — спросил я, увидев, как подрагивает её голова.

— Что-то рано похолодало, — ответила она, выдавив слабую улыбку.

— Держи, — я снял с себя пальто и накинул ей на плечи, лёгкий наряд девушки не подходил под такую прогулку.

— Вот видишь, мне ничего не стоило тебя ограбить, — шмыгнув носом, сказала она.

— По ходу это наследственное, — серьёзно кивнул я, и мы, рассмеявшись, отправились обратно в тёплую избу старосты.

На следующий день инспекция продолжила свой путь по феоду.

Глава 3

Пример для других

Следующей деревней стала Маковкино, где по «счастливому» стечению обстоятельств не оказалось старосты. В смысле он был, но кто-то из Ушкуйниково успел добраться сюда раньше нас и предупредить главу. Его дом ждал пустой с настежь открытой дверцей.

— Эдуард, — обратился я к командиру копейщиков, — отправь троих ребят, пусть воротят всех, будут сопротивляться… В общем, ты понял.

Предстояло разобраться, что тут вообще происходит, потому как деревня большая, на шестьсот человек.

«По документам на шестьсот», — поправил я себя.

Обстановка тут вырисовывалась намного страшней, потому как на погосте было полно свежих могилок. За подробностями мне посоветовали заглянуть к местному батюшке Филарету. Он заведовал маленькой часовней и к моему облегчению не оказался погрязшим в грехах мздоимства.

Более того, одна из женщин рассказывала, что он организовывал раздачу еды и одежды после того, как возвращался из Ростова. Туда святой отец ездил вынужденно, чтобы собрать милостыню своим прихожанам. На попечение себе взял пятерых сирот и сам вёл скромный образ жизни.

Филарет принял меня в молельне, познакомив со своими детишками (четырьмя мальчуганами и одной девочкой), а затем спровадил их помогать одиноким старикам и старушкам. Батюшка взял и над ними шефство, присылая юных помощников.

— Чаще всего им ничего не приходится делать, — пояснил он мне, как бы извиняясь. — Многим хочется простого человеческого тепла, а детям важно понимать свою значимость и полезность.

— Мудрое решение, — признал я, внимательно рассматривая собеседника, это был не обычный священник, а с достаточно богатой биографией. — Скажите, а вы в прошлом воевали?

Филарет чуть заметно поднял бровь от удивления.

— Да, а откуда вам известно? Я никому об этом не рассказывал.

— Чутьё, — пожал я плечами. — Ну так что?

— По молодости было, — не стал он отрицать. — Сейчас я пятый десяток разменял и ума поболе, но тогда хотелось лучшей жизни, вырваться из бедности. Всё хотел кого-то впечатлить, гордыня взыграла, — он вспоминал о тех днях не с сожалением, а скорее с какой-то горьковатой улыбкой. — Попал в дружину к одному герцогу, но всё как-то скучно шло — наверх не пробиться. Без войны повышение трудно выбить, посему спустя три года ушёл к его барону и вот там… — он нахмурился, — … там я, наконец, понял, какую совершил ошибку.

— Тяжело было? — поинтересовался я.

— Я бы не сказал, служба как служба. Мы побеждали, и очень часто, но в курсе ли ты, что делают с побеждёнными? — Филарет посмотрел на меня строгим взглядом.

— Такова цена за участие в «игре», — пожал я плечами. — Каждый барон это знает и вся его семья.

— А я не про знатные семейства.

— Вы убивали мирных, но зачем? — как по мне, бессмысленная жестокость — ведь они часть военной добычи, это как выкинуть заработанное золото в канаву.

— Тридцать лет назад это было не запрещено императором. Ты спрашиваешь зачем? Страх, посеянный в одном селении, эхом отзовётся в десятке других. Сначала мы убивали, потому что так надо было, потому что приказ. С течением времени это переросло в озлобленность — враги переставали быть людьми, а всего лишь препятствием, но потом…

Он прервался на секунду, как будто думая, рассказывать или нет, но затем продолжил.

— Потом в одной сгоревшей избе я увидел мальчишку. Такой взъерошенный, лет восьми, смотрит на меня пустыми глазами. Для него я был стихийным бедствием, паршивой болезнью пробравшейся в дом. Никакой жажды мести, только презрение. Я понял, что стал частью чего-то бессмысленного и чудовищного. Моя «воинская честь» рассыпалась в прах. Золото, добытое таким путём, годилось разве что на позолоту собственной гробницы. Я выбросил меч и щит, в ту же ночь и ушёл.

Филарет замолчал после этой небольшой исповеди, и я почувствовал, что ему самому стало легче, когда он это рассказал.

— Увидеть человека в другом — трудно, Владимир, а вот убить — до неприличия легко. Я это знаю. И теперь каждую свечу в этой часовне зажигаю в память о том, кого мне было слишком легко не заметить.

Святой отец жестом пригласил меня к деревянному иконостасу, возле которого стояли два грубо сколоченных подсвечника, уставленных рядами тонких восковых свечей. Несколько из них горели, отбрасывая на потолок беспокойные, танцующие тени, отчего лики святых на единственной иконе словно оживали, а выражение их глаз менялось с каждым колебанием пламени. Основное же пространство подсвечников было пустым — тёмные, закопчённые гнёзда для свечей зияли, как немые укоры.

Филарет взял длинную, тонкую лучину, конец которой тлел в медной лампадке и прикоснулся к фитилю одной из свечей.

— С прошлым то ладно, батюшка, но давай поставим свечку за тех, кто покинул нас на днях, — намекнул я ему, что хочу знать больше подробностей за свежие могилки.

— За старика Михаила, мельника Тихона и повитуху Анну.

«Диктатура параметров» подсветила следующую картину личности моего собеседника.

Отец Филарет, в мирской жизни Степан Артёмович Колокольцев

Отвага (39/100)

??? (? /???)

Щитоносец ©

Священник (B), Пчеловод ©

Преданность к «В. Д. Черноярскому» (3/100)

Трудолюбие (73/100)

Общественный статус: «Праведник» — человек, живущий по высшим моральным законам, служа примером для других.

Достигнуто ¾ предельного уровня развития.

Судя по всему, он был неплохим воином, и мне это импонировало. Спокойный высокий мужчина с руками труженика пытался что-то поменять на месте, а не просто проповедовал слово божие. Потому после того, как я выслушал от него, в чём нуждается паства, я мягко спросил.

— А что насчёт часовни? Подремонтировать бы.

— Это может подождать, главное — зиму пережить, а там люди добрые помогут.

— А чем я не добрый? — спросил я, пытаясь понять, как он ко мне относится.

— Правителю подобает быть справедливым, а не добрым.

— Хорошо сказано, святой отец, а знаете… — я осмотрел внутреннее убранство молельни и достал из кармана толстую пачку денег, отсчитал пять тысяч и протянул Филарету. — Это на часовню. Мой вам подарок за чистоту помыслов и служение богу.