Лекарь Фамильяров. Том 9 (СИ) - Лиманский Александр

— Это же… — Денисов пытался вдохнуть и договорить одновременно, — это же чистое мошенничество!

— Это маркетинг! — оскорбился Саня. — Товар фонил? Фонил! Кот на нём спал? Спал! Я за достоверность отвечал головой!

Приёмная грохнула. Денисов, наш образцовый, хохотал в голос и утирал слёзы. Артур ржал, уронив лоб на спинку стула. Ксюша повизгивала.

Я стоял в дверях, смотрел на это безобразие, и внутри у меня разливалось тепло. Пол года назад в этих стенах был я, ржавая дверь и долги. Теперь тут сидели люди, которые пришли на работу за полчаса до смены, просто чтобы попить чаю друг с другом.

Это уже не штат сотрудников. Это была команда, а если совсем честно, то семья. В прошлой жизни я тридцать лет вёл утренние планёрки, по регламенту, с повесткой, с кофе из аппарата в коридоре. За тридцать лет ни на одной из них никто ни разу не смеялся так, чтобы утирать слёзы. Теперь я знал, чего именно там не хватало.

Пряники, как выяснилось из обрывков, притащил Артур, купил вечером на свои последние в благодарность за постой, а Ксюша с утра заварила «нормальный чай, а не эти ваши пакетики».

Даже кружку Артуру уже выделили персональную, со сколом, но с котом. Постоялец врастал в коллектив. Жаль только, что ненадолго. Я знал, что он скоро уйдет. Да и остальные догадывались. Но он должен был понимать, что его здесь всегда ждут.

Потом меня заметили.

Смех оборвался. Все четверо синхронно выпрямились, Саня попытался спрятать за спину пряник, Денисов придал лицу планёрочную строгость.

Я выдержал паузу. Обвёл собрание строжайшим главврачебным взглядом.

— Вольно, — сказал я. — Докладываю, начинать смену с чаепития, грубое нарушение всех протоколов, какие у нас есть.

Пауза. Четыре пары глаз уставились на меня.

— Потому что утро надо начинать с кофе! — расплылся в улыбке я. — Но если иногда, то можно. Налейте и мне кружку. И пряник верните на стол, Шестаков, я его видел.

Из стационара доносилось посапывание, ночная смена в лице коменданта отсыпалась после дежурства, сунув голову под крыло, и не подозревала, что премию «сове тоже можно» команда уже отложила ей в отдельное блюдце.

Рабочий день покатился своим чередом, под привычный уже аккомпанемент перфоратора за стеной. Орлы Алишера выводили стены нового крыла, пациенты шли потоком пожиже вчерашнего, и к обеду я выкроил десять минут заглянуть в стационар, проведать постояльца.

Постоялец времени не терял.

Посреди стационара, на расчищенном пятачке, шла тренировка. Артур стоял в центре, а вокруг него работала Искорка. Именно работала, по короткому свисту она делала выпад, по щелчку пальцев замирала в фиксации, распластавшись и прижав голову, по открытой ладони откатывалась назад, разрывая дистанцию. Чешуя её горела ровным рабочим огнём, движения были точными.

Я застыл в дверях и досмотрел связку до конца.

Он управлял боевым петом третьего уровня без эмпатического сопряжения. Вообще без канала. Ни волны, ни контура, ни той невидимой ниточки, по которой хозяин обычно ведёт зверя. Только голос, свист, пальцы и глаза. Он читал её язык тела точнее моего сканера, видел микросдвиг веса за долю такта до прыжка, ловил разворот ушных валиков, дышал с ней в одном ритме. Это была не дрессура из учебника. Это было двуязычие.

Гениально. Парень, которого не пустил контур, взял и выучил язык зверя напрямую.

Контур его, к слову, я утром просканировал, под предлогом планового осмотра постояльца. Браслет показал ровную, здоровую картину, ни травм, ни блокад, ни врождённых аномалий. Чистый контур, который не пускает рвущегося к нему зверя. После ночного сеанса драконьей связи загадка перестала ей быть и переехала в раздел закономерностей, но вслух я этого пока не формулировал даже себе.

А зверь отвечал взаимностью. Я приоткрыл эмпатию и услышал то, чего не слышал от Искорки долгие месяцы:

«…работаю!.. живая!.. ещё связку!.. смотри, как могу!..»

Жар в её чешуе держался не спадая со вчерашнего вечера, сутки ровного рабочего огня после месяцев остывшей золы. Медицинский факт был налицо, и факт этот стоил любых микстур. Лучшим лекарством от эфирной депрессии для боевого зверя оказался человек со свистком, который принимает тебя всерьёз.

— Выпад. Фиксация. Наза… — Артур осёкся на полукоманде, резко обернулся к фальшстене и рявкнул в пустоту: — Нет! Никто форму не растерял, ящерица ты переросток! Это называется «разминка»! Раз-мин-ка! Не хочешь смотреть, спи дальше!

Искорка вопросительно замерла. Я деликатно кашлянул.

— Проснулся, значит.

— Проснулся и комментирует, — Артур страдальчески возвёл глаза к потолку. — У меня в голове теперь спортивный канал, Док. С одним ведущим. Ведущий считает, что выпад у Искорки «вчера был резче», а я «завалил темп». Ему чуть больше месяца от роду, он яйцо покинуть не может, но темп я завалил!

За фальшстеной довольно полыхнуло. Кто-то там был в полном восторге от собственного остроумия.

Из вольера тем временем доносилось нарастающее сопение. Пуховик стоял, просунув нос между прутьями, и следил за каждой связкой Искорки.

«…я тоже так могу!.. я лучше могу!.. выпустите меня, я покажу!..»

— Завтра, — сказал я ему. — Завтра и покажешь.

Я посмотрел на Искорку, которая пружинила на лапах и требовательно ждала продолжения, на её ровный боевой огонь, и решился.

— Артур. Просьба. Дай мне пару таких уроков. С Пуховиком. Контур у нас с ним есть, а вот этой физической дисциплины, команд и выдержки, нет. Он у меня умный, но воспитан как диванный кот весом в центнер. Четвёртый уровень на одной эмпатии, это баловство, сам понимаешь.

— Без проблем, — Артур ухмыльнулся, и в ухмылке проступил будущий тренер лиги. — Утром или вечером?

Я честно вспомнил себя вечернего, выжатого, с гудящими ногами, мечтающего о стуле.

— Утром. Вечером из меня дрессировщик никакой.

— Тогда в семь, до приёма.

— В половине восьмого, — поторговался я. — И без фанатизма, пациенту сто с лишним кило, а тренеру, между прочим, шестьдесят один год.

— Тренеру двадцать один, — прищурился Артур. — Я видел, как ты мешки со шпаклёвкой таскаешь. В семь пятнадцать, Док, и это моё последнее слово. Свисток за мной.

Из вольера донеслось торжествующее «фр-р»: запись на семь пятнадцать была услышана и одобрена.

Ближе к закрытию поток иссяк, и я подозвал Ксюшу к рабочему компьютеру.

— Так, Ксения. Садись, разговор денежный. Новое крыло достроят, и его надо чем-то наполнять. Делим работу. Медицинское оборудование я беру на себя, это операционные столы из нержавейки с подогревом, эфирограф, бестеневые лампы, вся диагностика. Есть у меня одно мероприятие на примете, где это можно взять разом и по уму, — про Корпоративный аукцион я распространяться не стал, ей хватало забот и без гольдмановских затей. — А с тебя всё остальное. Мебель. Целиком.

— В смысле… вся? — Ксюша моргнула.

— Вся, — я стал загибать пальцы. — Новая стойка регистрации, чтобы не стыдно. Стулья в зону ожидания, удобные, на которых человек с больным зверем может просидеть час и нас не возненавидеть. Шкафы со стеклянными дверцами под твою картотеку. В ординаторскую диван и стол. Выбирай сама, сравнивай, торгуйся. Счета скидывай мне, бюджет обсудим по верхней планке.

По мере перечисления Ксюша выпрямлялась на стуле, и глаза разгорались хозяйским огнём. Шкафы со стеклянными дверцами добили её окончательно, картотека была её государством, а я только что выделил этому государству новые границы.

— Я всё посчитаю, — она уже открывала вкладки, по три за раз. — Я знаю, где стулья нормальные, давно смотрела! По четыре двести, металлокаркас, их мыть можно! И стойку я присмотрела ещё в мае, тысяч шестьдесят выйдет с доставкой, но она на века!..

— По верхней планке в триста тысяч на всё, — уточнил я, пока государственный аппетит не разогнался. — Уложишься, остаток твой, на картотечные нужды.

Судя по хищному блеску за очками, укладываться она собиралась с запасом.