Гладка дорога мертвецам - Иорданская Дарья Алексеевна

– Я знаю человека, который, кажется, был знаком с ее отцом.

– Что ж вы раньше-то молчали? – спросила Федора не без яда. Ей было больно, тошно, и в такие минуты особенно трудно было сдерживать свой дурной характер.

Грегори отвернулся и почти наверняка покраснел. Что ж, ему явно не делало чести поведение в последние дни и то, что все важные вещи вылетали из головы, точно пух одуванчика. Но Федора предпочла промолчать, не сыпать соль на раны и не напоминать о конфузе с Дженет Шарп. А еще она оказалась слишком слаба для саркастических усмешек и долгих разговоров. Сквозь зубы прорвались-таки сиплое дыхание и слабый стон.

Грегори глянул на нее с тревогой.

– Сперва, мисс Крушенк, я все же отведу вас наверх, в спальню. И не смейте покидать ее до моего возвращения. Или мне придется вас запирать, как Дамиана.

Федоре хотелось спорить, она предпочитала, чтобы за ней оставалось последнее слово. Но на это совсем не было сил. Поэтому она покорно кивнула, поднялась и, опираясь на руку Грегори, пошла наверх.

Элинор давно зареклась сравнивать себя с литературными героинями. Не было в ней ничего от маленькой, решительной Джен Эйр, от порывистой Кэтрин Морланд [1] (хоть Кэти ей и нравилась), да и от любой другой «книжной» девушки. Но вот сейчас она совершенно точно была Алисой, летящей в свою кроличью нору. Голова кружилась. Перед глазами клубился туман. Если глазу удавалось-таки уловить что-то, осознать пространство вокруг, оно искажалось в то же мгновение, точно отраженное в старинном вогнутом зеркале, и приобретало коричневато-золотистый оттенок. Получилось, поняла Элинор. Зеркало помогло. Да вот только как действовать дальше, ни Шармила, ни тем более Нистра не сказали, и сложно было отделаться от мысли, что это новая ловушка. Нистра хочет, чтобы Элинор осталась с ней. Так не заперла ли она свою подругу в этом чуждом бронзовом мире?

Элинор задергалась, силясь ощутить свое тело, и не сразу вспомнила, что тела у нее нет теперь вовсе, а есть лишь… душа? Разум? Что за субстанция парит сейчас в зазеркалье?

Нужно придумать что-то. Отец говорил – нечасто, когда снисходил до своей дочери, – что разум единственная настоящая сила всякого человека. Если силен его разум, будет сильно в конце концов и тело. Однажды он обмолвился, что по-настоящему сильный разум даже может обмануть смерть.

Смерть – не смерть, но страхи свои побороть требовалось.

«Это сейчас мой мир, – сказала себе Элинор. – Я владею здесь всем. Я могу попасть, куда мне нужно. Я могу передать весточку друзьям». Само это слово «друзья» было странным, непривычным, но впервые Элинор на нем не споткнулась. У нее действительно были друзья: Дамиан, Федора Крушенк, даже Грегори Гамильтон. На них Элинор могла – и собиралась – положиться.

Чуда никакого не произошло, вообще мало что поменялось, на первый взгляд. Просто в какой-то момент падение замедлилось, потом и вовсе прекратилось, и она зависла. Туман медленно рассеивался. Где-то тихо плескалась вода, стесненная каменными стенами. Пахло рыбой, водорослями, корицей, нагретой солнцем черепицей, вином и сыром. Так пахли для Элинор картины Каналетто [2], и она не удивилась, когда туман окончательно рассеялся и она увидела под собой и вокруг себя каналы Венеции. Солнце садилось медленно, окрашивая воду алым, точно кровь растекалась.

Наверное, подумалось Элинор, если ты хочешь поговорить с кем-либо во сне, следует четче формулировать свои желания. Недостаточно просто захотеть оказаться как можно дальше от пустого нарисованного дома. Впрочем, своя логика тут была: совсем недавно они с Федорой говорили об Италии, и вот – она мысленно перенеслась в Венецию.

Не успев толком додумать эту мысль, Элинор сорвалась вдруг, полетела вниз с такой скоростью, что в ушах загудел ветер. Удара о холодную гладь канала не последовало. Как бывает во сне, картинка вдруг сменилась, и Элинор обнаружила, что стоит посреди комнаты. Стены ее покрыты изящными фресками, на деревянный пол небрежно брошен персидский ковер. Все неуловимо дышит Италией, как представляется она жителям иных стран. Эта воображаемая Италия едва ли имела с реальной хоть что-то общее, но она несомненно была напоена южным солнцем, пряностями и каким-то нездешним восторгом.

А потом Элинор услышала крик и сама вскрикнула от неожиданности.

– Силы Небесные! Вы меня напугали!

Элинор медленно обернулась, не зная, что увидит за спиной. Она уже привыкла к тому, что в мире можно столкнуться с любым чудовищем и что чудовищ этих значительно больше, чем людей.

Перед ней стояла пожилая, за пятьдесят, удивительно английская леди. Таких она не раз встречала в провинции: аккуратных, тихих, застенчивых. У них всегда была очаровательная улыбка, тихий голос, джем в кладовой, томик псалмов или комментированных проповедей в руке и целая корзинка с вязанием, вышивкой или еще каким-нибудь рукоделием, обязательно выполненным изысканно и искусно. Они сплетничали о самых безобидных вещах с таким видом, словно обсуждают нечто поистине бесстыдное.

Впрочем, леди, которая рассматривала Элинор в ответ, обладала удивительно цепким взглядом. Внимательным. Даже жутким.

– Необычно, – вынесла она вердикт, когда закончила осмотр. – Не помню, чтобы кто-нибудь чужой заходил в мои сны. Кто вы, дитя?

– Я… – у Элинор неожиданно пересохло в горле. Правила вежливости предписывали назваться, сделать реверанс – астральный, надо полагать – и удалиться восвояси. Но что-то было в этой пожилой леди, что призывало все правила игнорировать. Или это в самой Элинор сидело? – Кто вы такая?

Леди снова осмотрела ее, приподняла брови, и в глазах мелькнул огонек интереса.

– Что ж, у вас есть право спрашивать. Меня зовут Сорча, и я весьма уважаемая потомственная ведьма.

Элинор стало стыдно за свой дерзкий тон, и она все же сделала реверанс, опустив глаза в пол.

– Элинор Кармайкл, мэм.

– И что вам от меня нужно, мисс Элинор Кармайкл?

– Я… – Элинор смутилась еще больше. – Почему вы решили, что мне от вас что-то нужно?

– Дорогая моя, – снисходительно улыбнулась Сорча. – Это маги вызывают духов для праздной беседы, но никак не наоборот.

– Я не дух.

– Если вам так угодно, милая. Так что вам нужно?

– Я… я не знаю… – Элинор обнаружила, что вот-вот расплачется, впервые за долгое время. Расплачется отчаянно, размазывая слезы и сопли, отвратительно просто и жалко. Она опустилась в кресло и стиснула его резные подлокотники. – Я, кажется, в огромной беде.

И, начав говорить, Элинор уже не смогла замолкнуть. Она все говорила и говорила обо всем, что происходило с ней в последние дни, недели, годы, об истончившейся реальности, в которой произошедшее взаправду мешалось с воображаемым так, что и не отодрать. О Нистре. О сеансе тетушки Эмилии, после которого память вдруг стала точно покрываться плесенью. Обо всех странностях жизни. О не-Элинор. О братьях Гамильтонах. О Дамиане. Прежде, чем она сообразила, что говорит о нем слишком много, Элинор выложила уже все, что лежало на душе. А Сорча слушала. У нее к этому был настоящий талант. Сорча слушала, сидя напротив, и спицы, взявшись невесть откуда, мелькали в ее руках, а на пол стекало что-то воздушное и мерцающее.

– Гамильтоны, значит, – проговорила Сорча, когда Элинор наконец иссякла. – Что ж, я поняла твою проблему. Ты застыла в… назовем это Лимбом, мне этот вариант кажется весьма подходящим. Ты не можешь вернуться в свое тело, ты даже не знаешь, где оно находится. Пожалуй, самое разумное решение – занять чье-либо другое тело.

– Нет! – в ужасе вскрикнула Элинор. – Я не смогу! И это… это отвратительно!

Сорча хмыкнула несколько удивленно.

– Занятно. Что ж, второй вариант. Ты должна передать весточку своим Гамильтонам. Пусть они изловят ту, как ты называешь, «не-Элинор» и сделают что-нибудь.