И правда, реформу Пинеля нельзя считать гуманистической, но, как мне теперь кажется, не потому, что он прибегал к насилию. Ведь когда говорят о насилии – потому-то это понятие мне и не нравится, – неизменно имеют в виду нечто связанное, как бы в подтексте, с физической властью, с властью неумеренной, безрассудной, я бы даже сказал сорвавшейся с цепи. И это понятие кажется мне опасным как раз потому, что позволяет предположить, рисуя образ физической, неумеренной и т. п. власти, что хорошая власть – это просто власть, та, что не сопряжена с насилием, та, что не является властью физической. Но, по-моему, наоборот, главное в любой власти – то, что точкой ее приложения всегда в конечном счете является тело. Всякая власть – физическая, и телом с политической властью сцеплены напрямую.
Кроме того, понятие насилия кажется мне теперь неудовлетворительным, поскольку оно позволяет допустить, что физическое применение некой неумеренной силы не может быть частью рациональной, рассчитанной, продуманной игры отправления власти. Тогда как примеры, которые я вам только что привел, очевидным образом показывают, что власть, исполняющаяся в лечебнице, – это педантичная, расчетливая власть с четко определенными тактиками и стратегиями, внутри которых ясно прослеживаются место и роль, отведенные насилию, если называть насилием физическое применение абсолютно безудержной силы. В своих мельчайших сплетениях, на капиллярном уровне, там, где она непосредственно касается индивида, власть является физической и тем самым насильственной – в том смысле, что такова ее регулярность, а вовсе не срыв, что так она повинуется всем диспозициям своего рода микрофизики тел.
Второе понятие, к которому я прибегал, как мне кажется, не слишком удачно, – это понятие института. Я считал возможным говорить, что с начала XIX века психиатрическое знание стало приобретать известные нам формы и масштабы в связке с тем, что можно было бы назвать институционализацией психиатрии, а точнее – с рядом институтов, самым важным среди которых была лечебница. Теперь понятие института не кажется мне подходящим. По-моему, оно представляет ряд опасностей, ведь, как только мы заговариваем об институте, речь, по сути, сразу заходит об индивидах и о коллективе, мы уже берем индивида, коллектив и правила, которые ими руководят, и погружаем в эту среду все психологические или социологические дискурсы [13].
Но вообще-то следует заметить, что главное здесь – не институт с его регулярностью, с его правилами, а скорее как раз эти выпады власти, которые, как я попытался показать, подрывают регулярность лечебницы и в то же время приводят ее в действие. Важны, иными словами, не столько институциональные закономерности, сколько, и в куда большей степени, диспозиции власти, сети, токи, реле, опорные точки и разности потенциалов, характеризующие ту или иную форму власти и, я думаю, конститутивные и для индивида, и для коллектива.
Индивид, как мне кажется, есть не что иное, как эффект власти, поскольку власть есть процедура индивидуализации. Именно на основе этой сети власти – сети, функционирующей через разности потенциалов и сдвиги, – и возникает нечто, именуемое индивидом, а также группой, коллективом, институтом. Иначе говоря, прежде институтов следует рассматривать силовые отношения в рамках тех тактических диспозиций, которые пронизывают собой эти институты.
И наконец, третьим понятием, которым я пользовался, чтобы объяснить функционирование лечебницы в начале XIX века, было понятие семьи, и, грубо говоря, я пытался показать, каким образом насилие Пинеля [или] Эскироля вводило в больничный институт семейную модель. Но теперь мне кажется, что слово «насилие» здесь не подходит, что слово «институт» тоже не соответствует тому уровню анализа, на который следует взойти, и что таким же образом здесь не следует говорить о семье. Во всяком случае, перечитывая Пинеля, Эскироля, Фодере, Хаслама и других, я убедился в том, что они очень редко обращаются к семейной модели. Неправда, что врач попытался воссоздать в пространстве лечебницы образ или персонаж отца; это произошло намного позднее, я думаю, даже в самом конце того процесса, который можно назвать психиатрическим эпизодом в истории медицины, то есть только в XX веке.
Здесь важны не семья и не государственный аппарат; неверно, думаю, и говорить, как это часто делается, что больничная практика, психиатрическая власть воспроизводят семью с целью или по запросу некоего контроля свыше, организуемого и осуществляемого государственным аппаратом. Государственный аппарат не может служить основанием [14], а семья не может служить моделью <.. [15]> в рамках отношений власти, обнаруживаемых внутри психиатрической практики.
Задача, стоящая перед нами, заключается, на мой взгляд, в том, чтобы, уйдя от этих понятий и моделей, уйдя от семейной модели, от нормы, от государственного аппарата, от понятия института, от понятия насилия, подвергнуть анализу отношения власти, которые действуют в рамках психиатрической практики как продуценты – это-то и будет предметом нынешнего курса – ряда высказываний, преподносящихся как законные высказывания. Я бы хотел говорить не о насилии, а скорее о микрофизике власти; вместо разговора об институтах я попытался бы выяснить, какие тактики применяют эти сталкивающиеся друг с другом силы; вместо разговора о семейной модели или о «государственном аппарате» я попытался бы понять стратегию тех властных отношений и столкновений, что разворачиваются в рамках психиатрической практики.
Вы скажете мне: ну и что? Далеко ли я продвинулся, отказавшись от насилия в пользу микрофизики власти, от института – в пользу тактики, от семейной модели – в пользу стратегии? Я отказался от терминов, позволяющих ввести во все эти анализы психосоциологический словарь, и взамен получил какой-то полувоенный лексикон, едва ли, как кажется, более престижный. Однако посмотрим, что может из этого получиться [16]. Лекция 14 ноября 1973 года
Сцена исцеления: Георг III. От «макрофизики суверенитета» к дисциплинарной «микрофизике власти». – Новая фигура безумца. – Краткая энциклопедия сцен исцеления. – Практика гипноза и истерия. – Психоаналитическая сцена; антипсихиатрическая сцена. – Мэри Барнс в Кингсли-холле. – Обращение с безумием и стратагема истины: Мейсон Кокс.
Вы все, конечно же, знаете, что считается великой основополагающей сценой современной психиатрии – да, собственно, психиатрии вообще, – возникшей в начале XIX века. Это знаменитая сцена, когда Пинель – в Бисетре, который еще не был в точном смысле слова больницей, – отменил цепи, сковывавшие буйных душевнобольных в их камерах, после чего эти безумцы, которых до этого лишали свободы передвижения из опасения, что они предадутся своему буйству, едва освободившись от уз, выразили Пинелю признательность и тем самым ступили на путь исцеления. Вот что считается первичной, основополагающей, начальной сценой психиатрии.
Но была и другая сцена, которой выпала куда меньшая слава, хотя в свое время она и вызвала по вполне понятным причинам сильный ажиотаж. Это сцена, происшедшая не во Франции, а в Англии, с некоторыми изменениями описанная тем же Пинелем в его «Медико-философском трактате» (IX [1800] год) и, как вы убедитесь, отнюдь не лишенная своеобразной силы, пластической выразительности, в связи с тем, что – пусть не именно в тот момент, когда она имела место (1788), но когда она стала известна во Франции, а затем и во всей Европе, – среди царственных особ, скажем так, вошло в привычку терять рассудок. Эта сцена важна, так как она проливает свет как раз на то, чем стала с этого времени психиатрическая практика как согласованное и упорядоченное применение властных отношений.
