Во-первых, как вы видите, терапевтическая операция заключается вовсе не в распознавании врачом природы болезни, ее причин, ее характера. Чтобы эта операция увенчалась успехом, врач не нуждается ни в какой диагностической или нозографической работе, ни в каком истинностном дискурсе.
Во-вторых, эта операция важна потому, что в данном случае и во всех ему подобных нельзя сказать, что к чему-то, рассматриваемому как патологический процесс или патологическое поведение, применяется некий технический медицинский подход; происходит другое: сталкиваются две воли – с одной стороны, воля врача и того, кто действует от имени врача, и, с другой стороны, воля больного. Следовательно, речь идет о поединке, конфликте, о некотором соизмерении сил.
В-третьих, это соизмерение сил продуцирует – таково его первостепенное следствие – второе соизмерение сил, так сказать, внутри самого больного: возбуждается конфликт между непреодолимой идеей, к которой привязан больной, и страхом наказания. Один поединок вызывает другой. И оба поединка, в том случае, если сцена удается, должны приводить к победе – к победе одной идеи над другой и одновременно воли врача над волей больного.
В-четвертых, очень важен в этой сцене момент выяснения истины. Это момент, когда больной признаёт, что его убежденность в необходимости голодать ради своего спасения была ошибочной, бредовой, когда он осознаёт суть происшедшего, когда он понимает, что прошел через цепь сомнений, колебаний, терзаний и т. п. Другими словами, сам рассказ больного конституирует в рамках этой сцены, где до сих пор истина не имела места, момент, когда истина обнаруживается.
И в-пятых, когда истина наконец обретена, причем обретена не через выяснение некого медицинского факта, а через признание, в этот-то действительный момент признания и совершается, осуществляется и удостоверяется процесс исцеления.
Таким образом, перед нами система распределения силы, власти, события, истины, ни в коей мере не похожая на ту, что можно было бы обнаружить в рамках модели, которая складывалась в эту же самую эпоху в клинической медицине и поэтому может быть названа медицинской. В клинической медицине этого времени складывалась эпистемологическая модель медицинской истины, наблюдения, объективности, которая должна была позволить медицине надежно встроиться в область научного дискурса и присоединиться там со своими собственными модальностями к физиологии, биологии и т. д. В этот период, в 1800–1830-е годы, происходит, на мой взгляд, нечто другое, нежели принято думать. Обычно, по-моему, события этих тридцати лет считают периодом, когда психиатрия наконец включается в сферу медицинских знания и практики, которым до этого оставалась относительно чуждой. Принято думать, что в это время психиатрия впервые выступает как одна из специальностей медицины.
Мне кажется – если не поднимать пока вопроса о том, почему практика, подобная вышеописанной, могла рассматриваться в качестве медицинской, почему люди, которые совершали все эти действия, с необходимостью считались врачами, – что у тех, кого можно считать основоположниками психиатрии, медицинские действия, которые они совершали в процессе лечения, не имели в своей морфологии, в своем общем распорядке практически ничего общего с тем, что в этот же период формировалось как опыт, наблюдение, диагностическая деятельность, терапевтический процесс медицины. Это событие, эта описанная мною сцена, эта процедура – всё это, как мне кажется, в период, о котором идет речь, на уровне, о котором мы говорим, абсолютно инородно тому, что в те же годы происходит в медицине.
Причем эта инородность характеризует историю психиатрии в тот самый момент, когда она обосновывается внутри системы институтов, связывающих ее с медициной. Ведь описанная мной сцена, режиссура, организация пространства лечебницы, запуск и ход описанных инсценировок – всё это было возможно, приемлемо и институционализируемо исключительно внутри учреждений, как раз в эту эпоху получавших медицинский статус, и со стороны людей медицинской квалификации.
* * *
Таков, если угодно, первый комплекс проблем. Отсюда начинается то, что мне хотелось бы вкратце исследовать в этом году. Приблизительно в этом пункте завершилась или, во всяком случае, была прервана работа, предпринятая мною ранее в «Истории безумия». И с этого пункта я хотел бы начать теперь, но с некоторыми оговорками. Мне кажется, что в «Истории безумия» – книге, которой я буду пользоваться как предметом сравнения, поскольку она выступает для меня своего рода «фоном» работы, предпринимаемой сейчас, – есть ряд моментов, заслуживающих критики, особенно в последней главе, где я как раз и останавливаюсь на больничной власти.
Во-первых, я думаю, что в конечном счете ограничился там анализом представлений. Мне кажется, я попытался изучить по преимуществу образ безумия, складывавшийся в XVII и XVIII веках, страх, который оно вызывало, знание, составлявшееся по его поводу – либо в традиционном русле, либо по модели ботаники, естествознания, медицины и т. д. Именно этот узел представлений, образов, фантазий, знаний, традиционных или нетрадиционных, я выбрал в качестве исходной точки, в качестве места, в котором берут начало практики, распространившиеся применительно к безумию в XVII и XVIII веках. Короче говоря, в «Истории безумия» я рассматривал главным образом то, что можно назвать восприятием безумия.
Но там же, во второй части, я также попытался понять, нельзя ли провести радикально отличный анализ, нельзя ли взять в качестве отправной точки исследования уже не этот узел представлений, неизбежно отсылающий к истории умозрений, позиций – к истории мысли, – а определенный диспозитив власти. Иначе говоря, в какой мере определенный диспозитив власти может быть продуцентом ряда высказываний, дискурсов и, следовательно, всевозможных представлений, которые затем могут <.. [12]> оказаться его следствиями?
Диспозитив власти как инстанция – продуцент дискурсивной практики. Вот в связи с чем дискурсивный анализ власти мог бы выйти по отношению к тому, что я называю археологией, – не на «фундаментальный» уровень, это слово не очень мне нравится, – но на уровень, который позволил бы рассмотреть дискурсивную практику там, где она формируется. Само формирование дискурсивной практики: с чем его соотносить, где его искать?
Думаю, нельзя миновать стадию рассмотрения таких вещей, как представления, субъект и т. п., а вместе с ними и неких уже сложившихся психологии и философии, если мы ищем связь между дискурсивной практикой и, скажем так, экономическими структурами, производственными отношениями и т. п. Проблема состоит для меня вот в чем: не являются ли, по существу, именно диспозитивы власти – с учетом того таинственного и еще не исследованного, что содержится в слове «власть», – той самой точкой, к которой следует возводить формирование дискурсивных практик? Каким образом определенное устройство власти, определенные тактики и стратегии власти могут вызвать к жизни утверждения, отрицания, опыты, эксперименты, теории – целую игру истины? Диспозитив власти и игра истины, диспозитив власти и дискурс истины: вот что приблизительно я хотел бы изучить в этом году, начав, как я уже сказал, с психиатра и безумия.
Во-вторых, я бы оспорил теперь свое решение опереться в последней главе «Истории безумия» – хотя и не могу сказать, что сделал это вполне осознанно, поскольку ничего не знал тогда об антипсихиатрии и, главное, о психосоциологии, – опереться скрыто или явно на три понятия, которые теперь мне кажутся ржавыми замками или, вернее, засовами, которые так просто не минуешь.
Прежде всего, это понятие насилия. Что меня действительно поражало, когда я читал в ту пору Пинеля, Эскироля и т. д., так это то, что, вопреки рассказам их биографов, они – Пинель, Эскироль и другие – активно прибегали к физической силе. А потому нельзя, думал я тогда, связывать реформу Пинеля с каким-либо гуманизмом, ведь вся его практика оставалась пронизана насилием.
