Психиатрическая власть. Kурс лекций, прочитанный в Kоллеж де Франс в 1973/74 учебном году - Foucault Michel

Иначе говоря, описанная тактическая диспозиция возникает потому, что проблема, еще не будучи проблемой познания, проблемой истины болезни и ее лечения – а точнее, как раз чтобы стать таковой, – должна перед этим стать проблемой победы. Поле боя – вот что на деле организуется в этой лечебнице.

А покорить нужно, разумеется, безумца. Я только что приводил вам странноватое определение, данное безумцу Фодере, который называет так того, кто считает себя «выше всех остальных». Между тем именно таким безумец возникает в психиатрических дискурсе и практике начала XIX века, когда мы и отмечаем тот ключевой поворот, тот сдвиг, о котором я уже говорил, а именно отказ от критерия заблуждения в определении, установлении безумия.

Приблизительно до конца XVIII века – и это подтверждается всем, вплоть до полицейских рапортов, королевских указов, протоколов допросов и т. п., которые могли [относиться [11]] к пациентам таких лечебниц, как Бисетр или Шарантон, – сказать, что некто безумен, установить его безумие, означало сказать, что он заблуждается, в чем, до какой степени, каким образом и насколько он заблуждается; безумие характеризовалось, в сущности, системой убежденности. И вдруг в начале XIX века возникает совершенно другой критерий определения и установления безумия – я бы назвал его «воля», но нет, это неточно; тем, что характеризует безумца, тем, на основании чего устанавливают безумие с начала XIX века, является, скажем так, восстание силы в том смысле, что в безумце срывается с цепи некая сила – сила непокорная и, быть может, неукротимая, которая принимает четыре основных обличья в зависимости от области, к которой она прилагается, и от поля, в котором она производит свои опустошения.

Есть простая физическая сила индивида, которого в обыденной терминологии называют «буйным».

Есть другая сила, измеряемая степенью ее приложения к инстинктам и страстям, – сила разнузданных инстинктов, сила ничем не сдерживаемых страстей; с помощью двух этих сил и характеризуют отныне безумие, не основанное на заблуждении, – безумие, которое не предполагает никакого помрачения чувств, никакой ложной убежденности, никаких галлюцинаций и которое именуют манией без бреда.

Кроме того, есть сила безумия, затрагивающая сами мысли, которые приходят в расстройство, становятся бессвязными, наскакивают одна на другую. Такое безумие именуют манией.

И наконец, есть еще одна сила безумия, прилагающаяся уже не к мыслям вообще, которые вот так путаются и противоборствуют, а к одной конкретной идее, которая в результате разрастается и упрямо вторгается в поведение, речь, разум больного; безумие такого рода называют меланхолией или мономанией.

Первая же великая регламентация больничной практики в начале XIX века неукоснительно отображает то, что происходит непосредственно внутри лечебницы, а именно тот факт, что задачей становится уже не распознавание заблуждения безумца, а как можно более точная локализация места, в котором исступленная сила безумия поднимает свое восстание: какова та точка, какова та область, в которой сила выходит из-под контроля и заявляет о себе, до основания потрясая всё поведение индивида?

Таким образом, тактика лечебницы в целом и, на более частном уровне, индивидуальная тактика, применяемая врачом к тому или иному больному в общих рамках описываемой системы власти, оказывается привязана, должна теперь быть привязана к характеристике, к локализации области приложения этого выброса силы, срывающейся с цепи. А если цель больничной тактики такова, если ее адресат – исступленная и неконтролируемая сила безумия, то в чем, если не в ее укрощении, может заключаться исцеление? Так мы подходим к выдвинутому Пинелем простому – но, как мне кажется, при всей своей простоте фундаментальному – определению психиатрической терапии, которого прежде, каким бы ни выглядело оно безыскусным и варварским, вы не найдете. Терапия безумия – это «искусство, скажем так, подчинять и обуздывать сумасшедшего, помещая его в ситуацию строгой зависимости от человека, который по своим физическим и духовным качествам способен оказать на него непреодолимое воздействие и изменить порочную цепь его мыслей».

В этом определении терапевтической – психиатрической – деятельности, которое дал Пинель, всё то, что я вам говорил, повторяется, я бы сказал, в диагональном виде. Прежде всего – принцип строгой зависимости больного от некоторой власти; эту власть может воплощать исключительно человек, причем человек, исполняющий ее не столько в силу и на основе определенного знания, сколько в силу физических и духовных качеств, позволяющих ему оказывать беспредельное, то есть непреодолимое, воздействие. Исходя из этого и становится возможным изменение порочной цепи мыслей – эта психологическая или, если хотите, душевная ортопедия, которая и может обусловить излечение. Поэтому, собственно, в рамках психиатрической протопрактики и возникает в качестве основополагающего терапевтического действия инсценировка – точнее, сцена поединка.

В психиатрии этой эпохи вы найдете два четко различающихся типа вмешательства. Первый из них на протяжении первой трети XIX века постоянно и весьма последовательно развенчивается: это собственно медицинское, медикаментозное лечение. И наоборот, активно развивается второй – практика, называемая «нравственным лечением», которая была введена англичанами, прежде всего Хасламом, и очень быстро распространилась во Франции.

Это «нравственное лечение» вовсе не является, как можно было бы предположить, неким долговременным процессом, имеющим главнейшей и конечной целью выявить истину болезни – суметь наблюдать, описывать, диагностировать ее и, таким образом, определять характер ее терапии. Нет, терапевтическая деятельность, формулируемая в 1810–1830-е годы, представляет собой сцену, сцену столкновения. Эта сцена столкновения может принимать два различных облика. Первый из них и, если угодно, неполный – это своеобразный измор, пытка, совершаемая не врачом – ведь врач должен всегда оставаться господином, – а надзирателем.

Таков первый набросок больничной сцены, и вот соответствующий пример из «Медико-философского трактата» Пинеля.

Имея дело с буйным умалишенным, надзиратель «приближается к нему бесстрашно, но медленно, постепенно и, дабы не привести больного в ярость, без каких-либо орудий в руках; подходя всё ближе, он говорит с больным самым твердым и повелительным тоном, продуманными репликами стараясь захватить всё его внимание и полностью отвлечь его от происходящего вокруг. Звучат четкие и властные приказания подчиниться и сдаться: больной, будучи несколько обескуражен невозмутимостью надзирателя, теряет из виду всё остальное и по условленному сигналу оказывается схвачен санитарами, которые не спеша, исподволь подступили к нему вплотную; каждый из них блокирует одну из конечностей больного, один – руку, другой – бедро или ногу».

В качестве дополнения Пинель советует использовать ряд инструментов, в частности длинный стержень с «металлическим полукругом» на конце: когда больной окажется поглощен бесстрашными действиями надзирателя, будет смотреть только на него, не видя ничего более, в его сторону следует направить это подобие копья с железным наконечником и прижать его к стене, словно бы в знак победы. Такова несовершенная, я бы сказал, сцена, доверяемая надзирателю и заключающаяся в обуздании неконтролируемой силы больного путем изощренного и внезапного насилия.

Однако понятно, что главная сцена лечения не такова. Сцена лечения – это сложная сцена. Приведу еще один пример из «Медико-философского трактата» Пинеля. Речь идет о молодом человеке, который находился «во власти религиозных предрассудков» и рассчитывал заслужить спасение, «подражая воздержанию и самоистязанию древних отшельников», то есть отказываясь не только от всех телесных удовольствий, но также и от пищи. И вот однажды он более твердо, чем обычно, отказывается есть принесенный ему суп. «Тем вечером гражданин Пюссен стоял у входа в свою палату в позе устрашения [имеется в виду, конечно, „поза“ в смысле классического театра. – М. Ф.], глядя перед собой разъяренным взглядом и то и дело истошно крича; санитары, сгрудившись вокруг него, с грохотом потрясали железными цепями. Больному принесли суп и с предельной твердостью предложили съесть его до утра, пригрозив в противном случае наказать его самым жестким образом; затем служители удалились, и Пюссен был оставлен в угнетенном состоянии, мечущимся между двумя тяжелыми мыслями – о предстоящем наутро наказании и об ужасающей перспективе загробных мук. После нескольких часов внутренних борений первая мысль пересилила и он решил принять пищу. В связи с этим режим его содержания был смягчен и направлен на восстановление здоровья; к нему постепенно вернулся сон, пришли силы, он вновь обрел разум и таким образом избежал верной смерти. Находясь на пути к выздоровлению, он часто рассказывал мне о своих жесточайших мучениях и растерянности в ту ночь, когда ему суждено было это испытание». Описанная здесь сцена кажется мне в своей общей морфологии исключительно важной.