Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

– Выдохни, болван, пока не лопнул, – великодушно разрешил Тобас, когда Гилс начал покачиваться.

Парень с хрипом выпустил воздух, согнулся пополам и закашлялся, а вся компания покатилась со смеху. Тобас отхлебнул вина и откинулся назад, подставляя лицо солнцу. Хороший спокойный день.

Вино сразу стало невкусным, когда со стороны дороги донёсся тяжёлый топот. Тобас приподнялся, раздвинул ветки и увидел, как в сторону деревни несётся конный отряд. Не торговцы, не путешественники, а бойцы, закованные в доспехи, с гербами на нагрудниках, и лошади под ними мокрые, загнанные. Впереди на вороном жеребце сидел громадный бритоголовый мужик, от одного вида которого хотелось стать незаметным.

Смех на поляне оборвался мгновенно. Ребята попадали в кусты и уставились на Тобаса, ожидая команды. Гилс, всё ещё кашляющий после своих упражнений, сообразил быстрее остальных и юркнул за ближайший куст так проворно, будто всю жизнь этим занимался.

– Сидим тут, тихо, – прошипел Тобас, и все замерли.

Отряд промчался мимо, обдав поляну облаком пыли и запахом лошадиного пота, и через минуту скрылся за поворотом. Тобас прислушался. Из деревни доносились обрывки криков, но разобрать ничего не удавалось, далеко. Бутыль в руке вдруг стала тяжёлой и неуместной, и он машинально заткнул её пробкой.

С одной стороны, надо бы бежать в деревню. С другой, если эти люди приехали не хвалить, а раздавать, то лучше под горячую руку не соваться. Отец разберётся, он всегда разбирается, а потом можно будет вернуться и узнать, что к чему, когда всё уляжется. Ну и сказать, что был на тренировке и прибежал так быстро, как только смог.

Так и сидели, тихо и неподвижно, как зайцы под кустом. Вино уже никто не пил, и Гилс больше не пыжился. Время тянулось, солнце ползло по небу, и от неизвестности внутри нарастало нудное тянущее чувство, от которого хотелось то ли встать и пойти, то ли закопаться поглубже.

Прошло около часа, может, больше, когда со стороны деревни снова послышался топот, но теперь неспешный и тяжёлый. Тобас осторожно выглянул из кустов. Отряд выезжал из ворот медленно, лошади переступали устало, и вся процессия выглядела уже не грозно, а обыденно, как обоз после длинного перехода. Бритоголовый ехал впереди, и на его лице, насколько можно было разобрать с такого расстояния, не читалось ни ярости, ни спешки. Отряд повернул на дорогу к соседней деревне и затянулся пылью.

– Всё, теперь идём, – Тобас махнул рукой и начал выбираться из зарослей, но тут же замер на месте, потому что из ворот деревни вылетел ещё один всадник, и этот мчался так, будто за ним гналась вся нечисть северного леса.

Лошадь несла галопом, всадник пригнулся к гриве и нахлёстывал с остервенением, и когда он проскочил мимо поляны, Тобас узнал Ренхольда. Городской подрядчик, с которым они так мило беседовали несколько дней назад, от которого пахло дорогим мылом и уверенностью в собственной незаменимости. Только сейчас от уверенности не осталось и следа, и перепуганная физиономия Ренхольда говорила сама за себя, он подгонял лошадь так, словно каждая секунда промедления могла стоить ему жизни.

Побросал и пожитки, и подмастерьев, просто сел на коня и удрал, и это простое наблюдение вызвало внутри очень неприятный холодок, потому что бегут так только от крупных неприятностей, а крупные неприятности в деревне обычно прилетают от отца.

Тобас медленно опустился обратно в кусты.

– Знаете что? – проговорил он, напустив на себя небрежность. – Вы идите, а я догоню. Есть ещё одно незаконченное дело.

Ребята переглянулись с явным сомнением в глазах, но спорить с Тобасом никто из них не привык и привыкать не собирался. Поднялись, отряхнулись и потянулись к деревне, оглядываясь через плечо, а Тобас остался на прежнем месте и смотрел на дорогу, по которой всё ещё оседала пыль из‑под копыт скакуна Ренхольда.

Просидел так до темноты. Бутыль опустела, но вино как будто не подействовало, голова оставалась ясной и наполненной мыслями, от которых хотелось избавиться, но не получалось. Письмо, которое он написал под диктовку Ренхольда. Печать отца, которую вытащил из ящика стола, пока старик ходил к углежогам. Восковой оттиск, поставленный криво, потому что руки тряслись, и от этого воск слегка размазался по краю, но Ренхольд осмотрел результат и одобрительно кивнул, мол, сойдёт, в канцелярии не присматриваются.

И теперь Ренхольд удрал, а письмо с почерком Тобаса и печатью отца, судя по всему, вернулось обратно.

Солнце скрылось за горизонтом, и лес за дорогой потемнел, наполнившись вечерними звуками, от которых по коже поползли мурашки. Деревья вдоль опушки превратились в чёрные неподвижные силуэты, между стволами залегли густые тени, и откуда‑то из глубины донёсся протяжный треск ветки, будто кто‑то огромный и тяжёлый переступил с ноги на ногу. Страх оказаться за стенами деревни после заката пересилил страх перед отцом, и Тобас поднялся.

Правда, теплилась надежда, что отец уже лёг спать. Если прошмыгнуть через заднюю дверь, тихо подняться на второй этаж и закрыться в комнате, то утром уже как‑нибудь отбрехаться. А если совсем всё плохо и отец действительно узнал про письмо, тогда валить на Ренхольда. Всё, план готов.

Стражники у ворот не задали ни единого вопроса и молча закрыли створку за его спиной. Дальше окольными путями через задворки, мимо сараев и поленниц, к центру деревни. Зашёл через заднюю дверь, бесшумно, на цыпочках, прокрался через гостиную, где в камине ещё тлели угли и по стенам метались рыжие отблески. На четвереньках поднялся по лестнице на второй этаж, потому что третья ступенька скрипит, а если ползти по краю, то не скрипит, это проверено множеством ночных вылазок. Добрался до своей комнаты, толкнул дверь, скользнул внутрь, и…

– Ты где был? Прятался?

Голос раздался из темноты, из угла, где стояло кресло. Тобас коротко взвизгнул и отпрыгнул к двери, ударившись спиной о косяк. Сердце заколотилось так, что застучало в ушах и в горле одновременно.

– Ссыкло, – негромко произнёс староста. – Раз принял решение предать отца, будь добр, сохрани при этом хотя бы лицо. А не прячься по кустам, как трусливая шавка.

Голос звучал ровно, без крика и без злости, и от этого делалось только хуже, потому что кричащий отец означал бы, что буря уже разразилась и скоро утихнет. А вот тихий отец означал, что буря ещё впереди, и масштаб её пока не определён.

– Но я не… – Тобас сглотнул. – Это всё Ренхольд! Он подговорил, он продиктовал, я только…

– На письме твой почерк и моя печать, – выдохнул староста. В темноте послышался скрип кресла, будто старик качнулся вперёд. – И даже сейчас ты продолжаешь скулить.

– Но отец… – голос Тобаса дрогнул и поехал вверх, и он сам это услышал и ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать. – Я же хотел как лучше деревне… Хотел, чтобы лорд обратил на нас внимание…

– Хочешь, чтобы было как лучше? – перебил староста, и в голосе его на мгновение проступило что‑то, похожее на усталость. – Это ты можешь. С завтрашнего дня я назначаю тебя на важную должность, где ты сможешь принести пользу не только нашей деревне, но и всему королевству.

У Тобаса перехватило дыхание от этих слов. Может, не всё так плохо? Может, отец решил, что проступок заслуживает не наказания, а испытания? Что сын достаточно взрослый, чтобы исправить ошибку и доказать свою полезность?

– Я готов, отец! – выпалил он, и собственный голос прозвучал так жалко и одновременно так пронзительно, что даже в темноте захотелось провалиться сквозь пол. – Сделаю всё, обещаю! И сделаю в лучшем виде!

– Отлично, – проговорил староста. – Я назначаю тебя подсобным рабочим на стройке. Будешь делать всё, что прикажут Хорг и Рей.

После этих слов в комнате сделалось так тихо, что, казалось, можно было утонуть в этом молчании. Тобас несколько раз беззвучно открыл и закрыл рот, не в силах выдавить ни слова.

– Что?.. – выдавил он наконец.

Но кресло в углу уже скрипнуло, и тяжёлые шаги двинулись к двери. Староста прошёл мимо сына, даже не взглянув на него, и вышел из комнаты. Дверь закрылась тихо, без хлопка, и это было хуже любого грохота, потому что хлопок означал бы эмоцию, а тихая дверь означала решение.