И навсегда ею останется.
Таково было отношение Руперта к семье. Мать подавляла его волю, пока волю матери тоже кто-то подавлял. Мать связала ему руки, и Руперт ею не дорожил, пусть и не смел откреститься от нее.
Внезапно его мысли переключились на Ларриет. Она твердила, что в этом мире семья для нее важнее всего. Наверное, раз она взялась защищать кого-то, то это и были члены ее семьи. Ларриет не знала толком ни кто он такой, ни что он будет делать в будущем, ни как планирует захватить власть в империи, – она не знала ровным счетом ничего и все-таки без колебаний поклялась стать его собственностью. Руперт точно знал, что она боялась его, сильно боялась – и все-таки в этом намерении оставалась совершенно искренней.
Она пообещала быть ему верной, пока он остается у власти. Что ж, по расчетам Руперта, он должен был царить до самой своей смерти, а расчеты его пока не подводили. Словом, сделка выходила выгодная. И какое же сладкое это было искушение – абсолютная власть над другим человеком в мире, где нет ничего абсолютного!
– Прекрасные цветы.
Ларриет зарылась носом в букет полевых цветов, и все поле ее зрения заполнили разноцветные лепестки. Зажмурясь, Руперт какое-то время смотрел на букет, который Ларриет купила у девочки-цветочницы, потом открыл глаза и вернулся к своим бумагам. Тори он так и не выпускал из рук, и она тихонько сидела на его коленях, не пытаясь выбраться.
Словно далекий птичий щебет, до него долетал веселый голос Ларриет: она то продолжала любоваться букетом, то восхищалась видами города на закате.
«Завтра эти цветы завянут. Станет ли она любоваться ими, хотел бы я знать? Мне сроду не понять, – думал он, пытаясь работать, – почему эта девчонка готова остановиться посреди дороги, чтобы полюбоваться закатом, окрасившим облака в алый цвет, или называть небо Шампани прекрасным, хотя на нем даже не видно звезд».
Ларриет де Белуа была такой обыкновенной. Слишком заурядной для того, чтобы принадлежать ему! В ней, казалось, не было ровным счетом ничего, но, быть может, поэтому…
– Ты тоже такое любишь? – отрывисто спросил он у Тори, все еще сидевшей на его коленях.
– Чегой-то? – спросила она.
– Цветы, – пояснил он. – Любишь цветы?
– Да куда уж мне цветы, ваше высочество, – ласково и чуть грустно отозвалась Тори. – Не про мою честь! Вы же знаете…
Металл, который владел телом Тори, разрывал ее душу на части, а цветы были беззаботными детьми матери-земли – одно совсем не подходило другому, и принц хорошо это знал.
Руперт отложил бумаги в сторону и зарылся лицом в волосы Тори.
– Ты винишь меня в этом? – глухо спросил он.
Она чуть качнула головой:
– Я никого не виню, ваше высочество.
– У тебя могла быть нормальная жизнь, – негромко произнес он.
Тори промолчала, но он чувствовал, что теперь она улыбается, – чувствовал, даже не видя ее лица, и от этого его голос, казалось, стал более бесцветным:
– Ты, наверное, завидуешь этой девчонке.
– Ларриет? – спросила Тори и продолжила, не дожидаясь ответа: – Конечно, я ей завидую. Ужасненько завидую, ваше высочество. Она боится смерти. Да и вашего высочества тоже ох как боится… И все-таки держится, чтобы защитить тех, кого любит. Такая она расчудесная! Как тут не позавидуешь.
Тори обернулась к нему, насколько могла, и ласково погладила тонкой ручкой его нахмуренное лицо.
– Убрать мне ее? – спросил он.
– Не вздумайте больше таких глупостей говорить, – строго сказала Тори.
– Но ведь тебе от нее плохо?
Он нисколько не блефовал, потому что имел слабость к Тори, перед которой ощущал себя бесконечно виноватым. Пожелай она избавиться от Ларриет, он сделал бы это не задумываясь. Однако Тори решила, что живая и переменчивая Ларриет, будто лесная речка в солнечный день, почему-то необходима Руперту.
Тори и сама была человеком лишь наполовину, но Руперт пошел по этой дорожке дальше. Тот мальчик, который когда-то оплакивал свою мать, давно умер и теперь стал совершенно бесчувственным. Однако ему было жаль Тори, хотя она умудрялась жалеть его.
– Мне нравится Ларриет, – заявила она.
– Почему?
– О чем она сейчас говорит?
– Смотрит на ночное небо. Говорит – оно красивое, – иронически произнес принц, будучи абсолютно не в состоянии почувствовать то же, что и Ларриет, и уверенный, что Тори ее также не поймет.
Тори тихо засмеялась.
– Просто Ларриет может увидеть красоту в нашем угольно-черном небе, ваше высочество, – объяснила она.
– Потому что дурочка? – предположил Руперт.
– Вы тоже ей завидуете, – смеясь, шепнула Тори. – А? Ну признайте, ваше высочество. Вы тоже.
Не отвечая, принц повернул голову и посмотрел в окно, на то самое угольно-черное небо, в котором и впрямь не было видно ни одной звезды. Небо Шампани – столицы, которую он поставил… нет, которую ему еще предстоит поставить на колени!
Шампань вся империя знала как город, в ночных небесах которого не было видно звезд. Легенда гласила, что Беллиму Первого, основателя империи, небеса прокляли за колдовство. Его возненавидели боги, и потому ни один из них не послал ему своего созвездия для защиты основанной Беллимой столицы. Тогда жители города собрались и самовольно набрали себе звезд с небес – с тех пор они освещали улицы Шампани по ночам. Поэты и художники не уставали воспевать красоту ночной столицы, чьи проспекты и переулки сияли бесчисленными искусственными огнями.
– Красиво, правда? – негромко сказала Ларриет, глядя на небо.
Рядом с ней не было ни брата, ни девицы де Гортен, а значит, этот вопрос предназначался ему, Руперту. Ларриет знала, что он не ответит, и все равно время от времени разговаривала с ним, когда оставалась одна. Тем для монолога было не так уж много: обычно, приводя одни и те же бесполезные доводы, она убеждала его в том, что ее отец ни в чем не замешан; или пересказывала новые сведения о де Гортенах; или хвасталась своим тупым братцем. В те минуты, когда Ларриет переходила к последней теме, Руперт мечтал о том, как разобьет связывавший их с Ларриет черный камешек на мелкие кусочки.
– Так себе, – ответил он ей, зная, что она не слышит ответа.
– Но это правда красиво, ваше величество, – тихо возразила она, глядя перед собой.
– Тебе-то откуда знать, дурочка, – проговорил он одними губами.
– Это же ваша столица, – теперь она улыбалась. – Она не может быть некрасивой.
– О, еще не моя, – шепнул он, нарочно глядя в угол того пространства, которое открывалось перед Ларриет, – на какой-то переулок, – лишь бы только не на небо, куда смотрели ее глаза.
По переулку, крадучись, шли несколько человек в черных масках. Ларриет их не замечала. Уголки губ Руперта чуть приподнялись, обозначая улыбку.
– А ведь я тебя не спасу, – пробормотал он.
Но Ларриет, разумеется, его не услышала.
* * *
Луан с такой горечью говорил о человеческой природе, о том, что никто из людей, в сущности, не знает друг друга, что я не стала ему возражать. Он как раз приближался к тому возрасту, в котором, по моим воспоминаниям, в прошлом начался его странный юношеский бунт. Поэтому теперь мне следовало держать ухо востро. Сумев хотя бы отчасти завоевать его доверие, хоть на волос стать к нему ближе – я не хотела все испортить. В конце концов, если у меня ничего не получится, то всего через несколько лет нас с ним разделит лезвие гильотины. Разве не горько будет вспоминать, как я была с ним сурова?
– Я несколько дней поживу у Трисс, – сказала я вслух. – Если у тебя будет время со мной увидеться – дай мне знать, хорошо?
– Будет исполнено, сестрица, – серьезно ответил он.
Так звучали слова не мальчика, но мужа: строго по уставу, как полагалось у военных. Пряча улыбку, я положила руку Луану на плечо.
– Я тебе сестра, вообще-то, а не ротный старшина.
– Знаю, – послушно ответил он.
– Вот и не надо так строго мне отвечать, – укорила я его. – Хочу слышать обычные слова, когда прощаюсь, а не всякие военные выражения.
