Восхождение Морна. Том 9 (СИ) - Орлов Сергей

Салтыков довольно крякнул и обошёл её кругом, разглядывая со всех сторон эту красоту, что теперь была в полном его распоряжении. Он провёл ладонью по её спине, сжал ягодицу, и у него встал. Кровь ударила в голову. Перед ним стояла голая бывшая женщина самого Императора и терпела всё, что он с ней делает, и от этой власти над ней его и повело.

А Екатерина стояла и терпела. Губа у неё чуть дрогнула, и в глазах на миг появилось что-то живое, отголосок прежней Екатерины, для которой прикосновения Салтыкова были бы плевком в лицо. Когда-то перед ней склонялся весь двор, а теперь её тискает пьяный боров, и сделать с этим она ничего не могла.

В этот момент послышался голос княгини Воронцовой:

— Салтыков. У меня нет ни малейшего желания смотреть на мучения этой бедняжки. И раз тебе так приспичило, уведи её к себе и развлекайся сколько хочешь. А мы тут собрались по делу.

Салтыков набычился и хотел огрызнуться, но наткнулся на её ровный взгляд и осёкся. Злить Воронцову было себе дороже, и это понимал даже он.

— Ладно, — буркнул он и снова повернулся к девушке, притянул за бедро и шлёпнул по голому заду. — Слушай сюда, красотка. Пойдёшь к хозяину и передашь, что граф Салтыков забирает тебя на несколько дней к себе. И запомни: пока ты моя, ни одна тварь не смеет к тебе прикасаться. Узнаю, что кто-то лапал, — шкуру спущу. И с тебя, и с него.

— Как пожелаете, господин, — тихо ответила Екатерина, наклонилась за простынёй, накинула её обратно на плечи и пошла прочь, ни на миг не задержавшись и ни о чём не спросив.

Родион проводил её взглядом без всякого интереса. Когда-то она была женщиной самого Императора, а теперь по первому приказу ложилась в постель с любым, на кого покажет её хозяин. Жизнь всё-таки непредсказуемая штука.

Он отвёл от неё взгляд и снова прошёлся по залу, осматривая тех, с кем он сюда пришёл.

У дальней стены, в стороне от пара, сидела княгиня Воронцова — высокая, сухая, лет сорока. Даже здесь, в одной простыне, она держала спину так прямо, что казалась одетой строже всех в зале. Тёмные волосы она собрала в тугой узел, лицо у неё было резкое, с холодными светлыми глазами, и смотрела она прямо, без того кокетства, какое принято у придворных дам.

Восемь лет назад Воронцова овдовела и с тех пор в одиночку правила своим Домом, и за эти годы никто из Двенадцати так и не решился проверить её на прочность. Родион не боялся эту женщину, но уважал её как равного и опасного соперника.

Чуть ближе устроился граф Орлов — грузный, рыхлый, с круглым животом, с которого сползла простыня, и его это нисколько не смущало. Он обстоятельно ел виноград с подноса, который держала перед ним девушка, отрывал ягоду за ягодой и закидывал в рот, не глядя на неё, будто она была частью мебели. Союзником Морнов он считался старым, ещё с дедовских времён, но Дом у Орловых был слабейшим из Великих, так что всерьёз опереться на него было нельзя.

А по самому краю зала, не залезая ни в одну купель, медленно бродил старик Карамазов. На вид ему было лет под девяносто. Тело давно высохло, кожа висела складками, руки заметно дрожали, и со стороны он казался дряхлой развалиной, которой недолго осталось.

Только обманываться этой дряхлостью не стоило: при дворе Карамазов держался уже шестьдесят с лишним лет и за это время успел пережить не одного главу Великого Дома, а кое-кого и в могилу свести.

В горячую воду он, в отличие от остальных, так и не полез. Карамазов медленно обходил зал по кругу, не присаживаясь ни на минуту и грея ладони о чашу, и по одному его лицу было видно, что пришёл он сюда не нежиться в пару, а смотреть за остальными.

Ленивую тишину, в которой только плескалась вода и переговаривались вполголоса, разом разорвал Борис Дроздов. Виконт ввалился в зал уже разогретый, с чашей в каждой руке, и заговорил ещё раньше, чем дошёл до своей купели, так что голос его раскатился по всему пару.

— Граф Морн! — окликнул он Родиона через весь зал, будто только его тут и искал. — Уж вы-то слышали? Не может быть, чтобы не слышали.

Родион не ответил, но Бориса это никогда не останавливало.

— Про вашего старшего! Про Артёма! — Дроздов плюхнулся в воду, выплеснув половину на простыню Салтыкову, и даже не заметил этого. — Весь юг на ушах стоит, только о нём и говорят.

И зал, ещё секунду назад тихо журчавший десятком ленивых голосов, разом примолк. Несколько голов повернулись сначала к Борису, а потом, одна за другой, к Родиону — посмотреть, как он примет сказанное.

Родион молчал и виду не подавал, и эта его невозмутимость кое-кого задела. Салтыков как раз вернулся к своей купели, грузно опустился на тёплый мрамор и щёлкнул пальцами — одна из служанок тут же подсела сзади и принялась разминать ему тяжёлую шею. Чужая слава всегда стояла у него поперёк горла, вот и сейчас он не утерпел.

— Да что там слышать, — лениво протянул Салтыков, откинувшись на тёплый мрамор, пока девка за его спиной всё мяла ему шею. — Провернул парочку удачных сделок, только и всего.

— Пару удачных сделок? — Борис от возмущения чуть не выронил обе чаши и расплескал воду себе на колени. — Виктор, да ты, похоже, и впрямь отстал от жизни. Или тебе ещё не сообщили, что у Артёма пробудилось родовое пламя? Говорят, он там своими огненными крыльями полгорода переполошил, и чуть ли ни улицу целую снёс. — Он развернулся всем телом к Морну, расплескав воду уже на соседей. — Родион, напомни-ка, у кого последнего в вашем роду были такие крылья? У прадеда твоего, если не путаю?

Родион лишь вальяжно кивнул, по-прежнему не проронив ни слова.

— Вот! — Борис поднял палец, довольный собой. — А ведь великий был человек! Почти до архимага дорос, между прочим, а это вам, господа, не шутки.

Салтыков чужих побед признавать не желал и теперь сидел набычившись, недовольный, что разговор так быстро повернул не в его сторону.

— Пробудил, не пробудил, какая разница, — поморщился он и махнул девке, чтобы налила ещё. — Парень уже честь свою замарал, спутавшись со всяким отребьем. Поговаривают, он там даже бывшую бабу Волкова прикрывал. Эту… как там её… Так что далеко он не поднимется, раз уж совсем не понимает, с кем можно дружить и с кем нельзя враждовать.

Дроздов в ответ только хохотнул и неторопливо отпил из чаши.

— И не говори. Вы бы слышали, как мой отец матерился, когда к нему пришло донесение. Я, кажется, впервые видел его в таком бешенстве.

Кое-кто в зале переглянулся. Отец Бориса возглавлял Серый Приказ, и если уж сам Аркадий Дроздов не сдержался, дело и впрямь было нешуточное.

— Так отец на этом не успокоился, — Борис понизил голос. — Поклялся лично взяться за это дело и вывернуть Морнов наизнанку. Землю, говорит, рыть буду, а докопаюсь, как мальчишка всё это провернул.

Над залом неожиданно повисла тишина. Девицы по бокам перестали изображать веселье, а несколько голов снова повернулись к Родиону — теперь уже с откровенным любопытством, как он воспримет слова, в которых открыто грозили его Дому.

Но Родион и бровью не повёл. Зато подала голос Воронцова.

— А тебя, я смотрю, всё это совсем не тревожит, Родион, — спокойно заметила она. — Аркадий Дроздов человек злопамятный, и если уж он положил глаз на твой Дом, то это серьёзно. Неужели тебя совсем не беспокоит ссора с Серым Приказом?

— Аркадий шумит больше, чем делает, — ровно ответил Родион. — Покричит, пришлёт ко мне пару проверок и успокоится. Не настал ещё тот день, когда Дом Морнов испугается каких-то там служивых.

Воронцова чуть склонила голову, принимая ответ, и больше к этому не возвращалась. Зато оживился Орлов. Имя Артёма, которое весь вечер крутилось по залу, навело его на свою, куда более приятную мысль, и он повернулся к Родиону, не выпуская из пальцев виноградную кисть.

— А парень-то, выходит, и впрямь хорош, — протянул он. — Слушай, граф, а отдай-ка ты его нам. У меня Наталья на выданье, девка видная, дар отличный. Поженим, заберём твоего старшего в Орловы, пусть набирается опыта уже под нашим гербом, раз самому не нужен.