Иномирная акушерка ее величества (СИ) - Зимина Юлия

Олден медленно отвернулся от него. Подошел обратно к окну. И долго смотрел на серебряную луну, не моргая.

— Говори, — наконец глухо произнес он, не оборачиваясь. — Я слушаю тебя...

60. Прощание с матерью

Олден не сомкнул глаз до самого рассвета.

С его молчаливого разрешения Ксандр отвел всхлипывающего лекаря в покои, приставив к нему двух стражей, чтобы старик никуда не сбежал и ни с кем не успел переговорить. После этого командир удалился к Лизе — рассказать ей всё, как Олден и обещал.

Император остался один. Он стоял у окна и смотрел в чернильную ночь. Свечи на столе давно догорели, превратившись в восковые лужицы, но Олден не зажигал новых. Темнота сейчас была ему милее любого света.

Голова шла кругом от рассказа лекаря. Подозревать — это одно. Понимать в глубине души, что мать каким-то образом причастна — это было даже привычно за последние месяцы. Но получить прямые, неопровержимые доказательства ее жестокости и бездушности… Это совершенно другое.

Олдену хотелось кричать. Реветь во весь голос, как раненый зверь. Скинуть со стола все эти проклятые свитки, разбить вдребезги фарфоровый кубок, ударить кулаком по стене — раз, другой, третий, пока костяшки не превратятся в кровавое месиво. Что угодно, лишь бы заглушить эту воющую внутри боль. Но он стоял неподвижно. Только грудная клетка тяжело вздымалась, да пальцы за спиной до белизны сжимались в кулаки.

Та, кто его родила… Та, кто баюкала его в колыбели… Та, кто, по ее же собственным рассказам, рисковала собственной жизнью во время мятежа, чтобы сохранить трон для маленького Олдена… оказалась монстром во плоти.

Из-за своих болезненных, извращенных убеждений она причинила столько страданий. Совершила столько грехов. Погубила столько их с Аэлиной детей.

«Ждала, значит, чтобы Реджина родила мне наследника…»

От этой мысли внутри у императора всё выворачивалось наизнанку. Стало физически плохо. Воздуха не хватало. Он рванул ворот камзола, тяжело сглатывая. И ведь это не всё. Далеко не всё.

Олден медленно прикрыл глаза, и перед мысленным взором всплыл образ из глубокого детства. Худенькая, бледная женщина с огромными темными глазами. Наложница отца. Та самая. Мать Нерии, которую теперь зовут Лизой.

Олден помнил ее смутно. Помнил, как она однажды погладила его, маленького принца, по голове в саду, и как мать тут же оттащила его прочь, будто от прокаженной. Нерия родилась «мертвой»… Олден помнил эти страшные крики из дальнего крыла дворца. Помнил, как наложница впала в беспросветное отчаяние, а потом и вовсе тронулась рассудком — бродила по коридорам в одной сорочке, искала свою дочь, плакала.

Отец отослал ее в закрытый храм. Сказал — пусть поправит здоровье. А она прожила там всего около двух лет, обретая свободу от своей телесной оболочки и душевных страданий.

Мать тогда осталась единственной супругой. И больше не позволяла отцу брать наложниц. А потом случился мятеж…

Олден до боли стиснул зубы.

Сколько слез из-за нее выплакала Аэлина? Сколько ночей она просыпалась от страшных снов, прижимаясь к нему дрожащим телом? Сколько раз рыдала в подушку, думая, что он спит?

А Реджина… ведь она знала. Не могла не знать. Жила бок о бок со свекровью, шепталась с ней, плела интриги. Знала, что Аэлину травят. Сидела и спокойно ждала, когда соперница либо умрет от очередного выкидыша, либо сойдет с ума от горя и освободит ей путь к трону.

Внутри Олдена медленно разгоралось пламя. Холодное, яростное, страшное.

Когда первые лучи рассвета тронули верхушки деревьев в саду, император наконец отошел от окна.

Тяжелым шагом он направился через анфиладу комнат в спальню. У дверей покоев Олден замер, сделал глубокий вдох — нужно было унять внутреннюю дрожь, чтобы не разбудить ее.

Аэлина спала.

Лежала на боку, обнимая подушку, и ее каштановые волосы рассыпались по белоснежной наволочке. Дыхание ровное, спокойное. На губах — легкая, едва заметная улыбка. Видимо, снилось что-то хорошее.

Он присел на край кровати. Долго смотрел на жену, а потом наклонился и осторожно, едва касаясь, поцеловал ее в висок. Его широкая ладонь бережно опустилась на чуть округлившийся животик.

«Прости меня, — мысленно прошептал император, обращаясь к жене. — Прости, что не уберег наших малышей. Прости, что был слеп так долго. Я клянусь вам обоим… клянусь своей жизнью — больше такого не случится. Я буду беречь вас!»

Он еще раз поцеловал Аэлину в висок и поднялся. В коридоре стражи Ксандра при его появлении почтительно склонили головы. Олден прошел мимо них, не глядя. Спустился по широкой мраморной лестнице. Пересек внутренний двор, где утренний туман еще цеплялся за кусты роз, и зашагал к дворцу матери.

Олден знал — пощады не будет. Но также понимал: казнить мать он не сможет. И никому не позволит этого сделать. Не из любви — какая уж там любовь. А потому что смерть для нее была бы слишком легким наказанием. Слишком быстрым. Слишком милосердным.

Мать боится потерять власть. Боится остаться никем. Боится забвения. Так пусть же лишится всего, что у нее есть.

Стража у дверей дворца вдовствующей императрицы — теперь его, личная — мгновенно расступилась, низко склонив головы. Служанки, которых Олден сам сменил на новых, верных только ему, при его появлении поспешно поклонились.

Он прошел через анфиладу покоев, не глядя по сторонам, и остановился перед резными дверями опочивальни матери.

Не стуча, толкнул створки.

Вдовствующая императрица сидела за туалетным столиком перед огромным зеркалом в золоченой раме. Утренний халат из темно-синего шелка с серебряной вышивкой подчеркивал ее по-прежнему статную фигуру. За спиной стояла молодая служанка с гребнем в руках, осторожно расчесывая густые, тронутые сединой волосы.

Увидев в зеркале отражение сына, вдовствующая императрица заметно удивилась. Брови взлетели вверх.

— Олден? — в ее голосе прозвучало искреннее изумление. 

Он молчал. Просто стоял на пороге и смотрел на нее, не двигаясь. А потом коротко махнул рукой служанке. Девушка тут же поняла, поклонилась и беззвучно покинула покои, плотно прикрыв за собой двери.

Они остались вдвоем.

Олден не спешил что-то говорить. Стоял и смотрел на женщину, которую больше никогда в своей жизни не сможет назвать матерью. Не после всего того, что она творила на протяжении семи долгих лет.

Вдовствующая императрица натянуто, нервно улыбнулась.

— Доброе утро, сынок, — мягко произнесла она, чуть склонив голову. — Какой повод заставил тебя прийти ко мне в столь ранний час? 

Олден вновь не ответил, и его молчание становилось всё тяжелее, всё гуще, заполняя комнату, словно черный туман.

Улыбка на лице вдовствующей императрицы дрогнула. В серых глазах мелькнуло волнение. Она медленно поднялась с бархатного пуфа, плавно повернулась к сыну и сделала шаг навстречу.

— Олден, — мягче произнесла она. — Что-то случилось? 

И снова — молчание.

Император не сводил с матери тяжелого, ничего не выражающего взгляда. Внутри у него полыхало адское пламя, но снаружи — лицо не выдавало ни единой эмоции.

Вдовствующая императрица сделала еще шаг, остановилась в паре метров от него. Тонкие пальцы нервно теребили шелковый поясок халата.

— Сын мой, — ее голос уже начал предательски подрагивать, — ты пугаешь меня. Скажи хоть что-нибудь. Случилось что-то страшное?

Олден хмыкнул, а потом наконец заговорил. 

— Хорошо ли тебе спалось?

Вдовствующая императрица растерянно моргнула.

— Хорошо, — она снова попыталась улыбнуться. — Благодарю. Я…

— Странно, — коротко перебил он.

Улыбка стекла с ее лица. Брови сошлись на переносице.

— Почему странно?

— Потому что у меня, — император сделал паузу, — соверши я столько зла, спокойного сна точно бы не было.

Вдовствующая императрица замерла. Несколько секунд она стояла неподвижно. А потом ее лицо вдруг отразило такое искреннее недоумение, что любой другой непременно бы поверил.