Иномирная акушерка ее величества (СИ) - Зимина Юлия

— Сын, я не понимаю, о чем ты, — растерянно произнесла она, прикладывая руку к груди. — Какое зло? Что за загадки в столь ранний час? Ты не выспался? У тебя нездоровый вид…

И тогда император не смог больше молчать. Ровным, безэмоциональным тоном он начал рассказывать. О лекаре. О "мертвой" новорожденной девочке. О плетеной корзине, пущенной по реке. О трусости старика, что не смог убить ребенка. Об отварах с лавровым листом. О горячих купелях. О выкидышах. О чахнущем дереве в кадке…

Он говорил, не отрывая взгляда от лица матери. Наблюдал, как постепенно с него сходит вся краска.

Сначала губы вдовствующей императрицы дрогнули. Потом она отступила на шаг, жадно хватая ртом воздух.

— Это… — еле слышно выдавила она, когда Олден замолчал. — Это какая-то ошибка! Клевета! — императрица-мать шагнула к нему, протягивая руки. — Олден, мальчик мой! Я бы никогда… Это заговор! — часто дышала она, хватая его за руки. — Враги империи давно хотят настроить тебя против меня! Кто-то заставил несчастного старика наговорить эти ужасные вещи! Может, пытками! Может, золотом! Я… я никогда! Слышишь?! Никогда бы не посмела поднять руку на родного внука! Это же моя кровь и плоть! Как ты вообще можешь подумать такое о собственной матери?!

Император молчал. Ему было так больно. Больно от ее игры.

— Олден! — голос императрицы-матери задрожал, в глазах блеснули слезы — настоящие, она умела плакать, когда было нужно. — Я тебя растила! Защищала! Кровь проливала за трон! За тебя! А ты… ты смеешь верить какому-то выжившему из ума старику?! 

Император не мог отвести от нее взгляда. Так хотелось ей поверить, но он больше не позволит себя обмануть!

— Хватит, — наконец тихо произнес Олден, качнув головой. — Достаточно.

Вдовствующая императрица замерла, прижав руки к груди.

— Завтра с утра, — его голос опустился до глухого, ровного тона приговора, — тебя прилюдно обреют на центральной площади. 

От услышанного женщина захлебнулась воздухом.

— Зачитают обвинение перед народом, а потом в клетке повезут через все города империи в отдаленный закрытый монастырь на северной границе. Там ты до конца своих дней будешь искупать вину тяжким трудом и молитвами.

Несколько мгновений императрица-мать просто стояла. Не дыша. Не моргая. А потом из ее горла вырвался истошный, нечеловеческий крик.

— НЕТ! — женщина бросилась к сыну. — Олден! Не надо! Не надо им верить! Они специально… Специально хотят нас разделить, неужели ты не понимаешь?! — она рухнула к его ногам, обхватив сапоги дрожащими руками. — Это ошибка! Страшная, чудовищная ошибка! Я всё делала только ради тебя! Только ради твоего блага! Ты не можешь так со мной! Я растила тебя одна после смерти отца! Я…

— Стража!

Голос Олдена резанул, как клинок.

Двери тут же распахнулись. В покои стремительно вошли двое стражей Ксандра.

Вдовствующая императрица цеплялась за сапоги сына, ее ухоженное лицо исказилось до неузнаваемости.

— Олден! Не уходи! Посмотри на меня, сын! Я ТВОЯ МАТЬ!

— Следите за ней, — глухо бросил император стражам, с трудом высвобождая ноги из ее цепких пальцев. — Никого не впускать. Никого не выпускать. 

— Олден!!! — крик вдовствующей императрицы летел ему вслед.

Он не обернулся.

Сдерживая стискивающую горло боль, император вышел из покоев. Тяжелые дубовые двери глухо захлопнулись за его спиной, отрезая истошные крики женщины, которую сегодня он навсегда вычеркнет из своей жизни.

61. Цена злодеяний

* Елизавета/ Нерия *

Утро выдалось неожиданно солнечным. Будто сами небеса хотели, чтобы каждый житель столицы своими глазами, при ярком и беспощадном свете, увидел, как наказывают ту, кто слишком долго и слишком жестоко играла чужими судьбами.

Мы с Ксандром стояли на небольшом каменном возвышении, в стороне от помоста. Отсюда хорошо была видна вся площадь — огромная, мощеная серым камнем, обычно служившая местом ярмарок и народных гуляний, но сегодня здесь пройдет другого рода мероприятие.

Людей было много. Они стояли так плотно, что между ними буквально не пройти. Горожане, ремесленники, торговцы, аристократы в дорогих плащах с золотой вышивкой… Все пришли посмотреть. Гул был такой, что закладывало уши: кто-то нервно перешептывался, кто-то спорил, кто-то возмущенно повышал голос. По толпе ползли всевозможные слухи. Никто еще точно не знал, в чем причина массового сбора.

Олдена и Аэлины здесь не было. Я настояла на этом. Беременной нечего смотреть на такие сцены. Да и самому Олдену не нужно было видеть позор родной матери, пусть и заслуженный. С него хватало и того, что он сам подписал этот приговор.

И вот на помост поднялся главный имперский глашатай. Высокий, статный мужчина в темно-багряном плаще, расшитом золотым драконом. Под его ногами скрипнули доски настила.

Он обвел толпу долгим, тяжелым взглядом, и площадь начала постепенно затихать. Сначала смолкли передние ряды, потом средние, потом и самые дальние. Через минуту над площадью повисла звенящая, почти пугающая тишина, что слышно было, как где-то на крыше карниза щебечет одинокая птица.

Глашатай развернул длинный пергаментный свиток и заговорил. Голос его был зычным, хорошо поставленным, проникал в самые дальние уголки площади.

— Жители великой империи! Сегодня, по личному указу его величества императора, перед вами зачитывается приговор, вынесенный той, что некогда носила титул вдовствующей императрицы…

Толпа ахнула, люди замерли.

— … Совершить правосудие за деяния, превосходящие меру всякого милосердия и оскорбляющие сами небеса! Доказано и подтверждено под клятвой свидетельства главного имперского лекаря, — продолжал глашатай, — что упомянутая особа на протяжении многих лет покушалась на жизнь и здоровье ее величества императрицы! Руками подкупленных лекарей причиняла гибель нерожденным наследникам престола, лишая империю столь великой радости! 

Над площадью прокатился глухой гул из шепотков и возмущений. Толпа взвилась.

— Чудовище!

— Будь она проклята!

— Сколько деток погубила, дьяволица!

Я переводила взгляд по лицам в толпе. Горожанки прижимали детей к себе крепче, словно одно лишь упоминание вдовствующей императрицы могло причинить вред их собственным малышам. Мужчины качали головами с глухой злостью и осуждением. Молодые аристократки в дорогих кружевных накидках побледнели, кто-то прикрывал рот ладошкой, кто-то даже утирал слезы платком. Жалели Аэлину и Олдена. 

— Учитывая чудовищность совершенных преступлений, — продолжал глашатай, перекрикивая ропот, — но во имя сыновней почтительности его величество не предаст виновницу смерти! Вместо этого приговор гласит: лишение всех титулов, привилегий и имущества! Прилюдное обритие, как знак отлучения от рода, и заточение в северном монастыре до конца ее дней!

И вот под гул толпы на помост вывели императрицу-мать. Она шагала между двумя стражами, гордо вскинув подбородок. На ней было простое серое платье — никаких шелков, никаких драгоценностей. Просто грубая ткань, какую носят обычные женщины. Руки связаны за спиной грубой пеньковой веревкой. И всё же, несмотря на это, она оставалась статной, надменной. Не дергалась. Не пыталась вырваться. Только глаза — холодные, серые — метали молнии. Даже сейчас она не желала сдаваться.

Горожане притихли, а потом взорвались криками.

— Ведьма! Из-за тебя погибали невинные дети!

— Мать называется!

— Будь ты проклята! 

Из толпы вылетел крупный, переспелый помидор. Описав в воздухе короткую дугу, он впечатался в лоб вдовствующей императрицы. Красное месиво медленно стекло по ее лицу, заливая щеки и подбородок.

Змея злобно зарычала, дернувшись всем телом. К ней тут же шагнули два стража. Первый опустил руки на ее плечи и силой заставил встать на колени. Второй аккуратно зафиксировал ей подбородок одной рукой и достал короткий, острый клинок.