Там, где пепел становится теплом (СИ) - Лунная Мари

Ленора всхлипнула, прижимаясь лбом к его груди.

– Что ещё? Что ты ещё видишь? Скажи мне всё! Я хочу знать, что ты видишь! – допытывалась она, и в её голосе звучала жадная, ненасытная радость, словно она хотела убедиться в чуде тысячу раз подряд.

Дариан медленно огляделся. Его янтарные глаза широко раскрывались, жадно впитывая каждую деталь мира, которого он был лишён так долго. Он смотрел на каменные стены зала, на трещины в кладке, на гобелены, выцветшие от времени, на пятна копоти на потолке. Каждая мелочь казалась ему чудом, каждая пылинка, танцующая в свете свечей, вызывала в нём трепет.

– Я вижу свечи, – говорил он, его голос крепчал, обретая привычную глубину. – Их двенадцать, и они горят ровно. Пламя жёлтое, с синим основанием, оно дрожит, когда ты двигаешься. Я вижу мел на полу, белый, чёткий, линии замкнуты, круг цел... Вижу твоё платье, тёмно-синее, с заплаткой на левом рукаве, вшитой серой нитью.

Ленора смеялась сквозь слёзы, её плечи тряслись от смеха и рыданий одновременно.

– А мои руки? – спрашивала она, поднимая ладони и растопыривая пальцы перед его лицом. – Мои руки ты видишь?

– Вижу, – кивнул он, беря её ладони в свои и рассматривая каждый палец, каждую линию. – Они тонкие, с короткими ногтями. На указательном пальце правой руки мозоль от иголки. На левой ладони шрам, старый, белый, наверное, от ножа. Твои руки могут рассказать мне историю всей твоей жизни, Ленора…

Она потянула его за руку, вытирая слёзы рукавом платья и смеясь так, как не смеялась уже много месяцев.

– Пойдём наверх. К детям. К Марте. Они должны увидеть это тоже. Они должны знать!

Дариан кивнул, но его ноги вдруг отказались слушаться. Тело всё ещё дрожало после ритуала, колени подогнулись, и он покачнулся. Ленора тут же подхватила его под руку, крепко прижимаясь к его боку.

– Опирайся на меня, – сказала она, и в её голосе звучала та непререкаемая уверенность, которая когда-то вывела его из каменной гробницы его собственного замка. – Мы пойдём медленно. Времени у нас теперь достаточно.

Они поднимались по широкой каменной лестнице, и каждый шаг был для Дариана открытием. Он видел перила – дубовые, красноватые, с резьбой в виде переплетённых лоз, которую Тобиас так любовно отполировал. Видел стены, выложенные серым камнем, по которым бежали тени от свечей, стоящих в нишах. Видел пыль на подоконниках, мелкие трещины в штукатурке, паутину в углах.

– Здесь трещина, – прошептала Ленора, указывая на стену второго этажа. – Тобиас обещал заделать её на следующей неделе.

– Я вижу её, – ответил Дариан, и в его голосе звучало удивление, смешанное с восторгом. – Она идёт зигзагом, как молния. И рядом кто-то нарисовал мелом маленькую птицу. Это Фира?

Ленора кивнула, улыбаясь сквозь остаточные слёзы.

– Она рисует повсюду. На стенах, на полах, на обратной стороне дверей. Марта ворчит, но не стирает.

Всё это было несовершенным, обветшалым, живым – и от этого невероятно, до боли прекрасным. Дариан даже не думал, что лишился… столького.

– Ты плачешь, – заметила Ленора, заглядывая ему в лицо.

– Мир слишком яркий, – ответил он, не отводя взгляда от каменной кладки. – Я забыл, как много в нём деталей. Я забыл, как много в нём несовершенства, и как оно прекрасно...

Они подошли к дверям большого зала. Из-за толстых дубовых створок доносились приглушённые голоса, тревожный шёпот и тихий, прерывистый плач Камаля.

Ритуал, проведённый в недрах восточного крыла, потряс весь замок. Синяя вспышка магии была видна даже сквозь стены, а низкий гул, сопровождавший заклинание, заставил вибрировать полы и потолки, осыпая пыль с балок. Дети и Марта, разбуженные среди ночи, инстинктивно собрались в самом большом и тёплом помещении, сбившись в тесную кучу у камина, где ещё тлели угли.

Дариан толкнул дверь. Массивные створки распахнулись без скрипа, впуская их в зал, залитый тёплым, мерцающим светом большого камина.

Семья собралась в кучу у очага, словно стая испуганных птенцов, ищущих защиты у матери. Марта сидела на полу, обхватив руками Лу и Фиру, прижимая их к своей широкой груди. Нэла сидела рядом, держа на руках Камаля, который плакал протяжно и жалобно, его крошечные кулачки сжимались и разжимались, а из пальчиков вырывались слабые золотистые искры, тут же гаснущие в воздухе. Тобиас стоял чуть впереди всех, сжимая в руке свой молоток, готовый защищать младших от любой угрозы, даже если не понимал, откуда она может прийти.

Все они замерли, когда дверь распахнулась. Плач Камаля оборвался мгновенно, словно кто-то перерезал невидимую нить. Малыш замолчал, его тёмные глазёнки расширились, и он потянулся крошечными ручками вперёд, к фигуре, стоявшей в дверном проёме.

Дариан стоял на пороге, и впервые в жизни он видел их всех. По-настоящему видел.

Время остановилось. Он не мог дышать, не мог говорить, не мог отвести взгляд. Его янтарные глаза, широкие и влажные, скользили от одного лица к другому, жадно впитывая, запоминая, узнавая.

Марта первой вскочила на ноги, её румяное лицо побледнело, а в глазах плескался испуг.

– Ленорушка! – крикнула она, бросаясь навстречу. – Что случилось? Весь дом трясло, стены гудели, я думала, крыша обрушится! Мы все перепугались до смерти, дети плачут, Камаль кричит, я не знала, что делать...

Её голос оборвался, когда она увидела Дариана. Кухарка замерла на полушаге, её рот приоткрылся, а руки бессильно опустились. Она смотрела в его лицо, в его глаза, и понимание приходило к ней медленно, неверие сменяясь потрясением, а потрясение – безграничным, ошеломлённым восторгом.

– Батюшки... – выдохнула она, перекрестившись широким, размашистым движением. – Глаза-то... глаза-то у вас... Золотые, ровно у сокола!

– Я вижу вас, Марта, – произнёс Дариан, и его голос дрогнул. Он смотрел на эту полную, седую женщину с широким, добрым лицом, с морщинами, разбегающимися от глаз, как лучи от солнца, с руками, красными от вечной работы у очага. Эти руки кормили их всех, стирали, штопали, месили тесто и бинтовали разбитые колени. Руки, которые держали их мир в тепле и заботе.

Он никогда не представлял её такой. В его воображении она была лишь голосом, запахом и теплом, а теперь она обрела плоть и кровь, и оказалась именно такой, какой он её чувствовал все эти месяцы – огромной, тёплой, несокрушимой. – Вы... вы седая… Совсем седая, как зимний иней на ветках. И у вас очень добрые глаза.

Марта ахнула, прижав ладони к щекам, и слёзы хлынули из её глаз ручьём.

– Ох ты, горе моё луковое! – всхлипнула она, смеясь и плача одновременно. – Видит! Лорд наш видит! Ленорушка, ты таки сделала это, упрямица ты моя ненаглядная!

Нэла передала Камаля Марте и первой из детей шагнула вперёд. Её рыжие косы растрепались, веснушки казались особенно яркими на бледном лице, а карие глаза были широко распахнуты.

– Дариан? – позвала она тихо, и в её голосе звучала детская, неприкрытая надежда. – Ты... ты правда нас видишь?

Лорд опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. Нэла оказалась выше, чем он представлял, и стройнее. Её рыжие волосы оказались не просто рыжими – они переливались всеми оттенками осеннего леса, от тёмной меди до яркого пламени, и веснушки на её носу и щеках создавали целую россыпь золотистых точек.

– Я вижу тебя, Нэла, – сказал он, и его голос был мягким, тёплым, полным любви. – У тебя самые рыжие волосы, которые я когда-либо видел. Они как огонь в камине, как осенние листья, как закатное солнце... И у тебя очень храброе лицо. Лицо той, кто защищает младших и не боится ничего на свете.

Нэла всхлипнула, закрыв рот ладонью, и бросилась к нему, обхватывая его шею руками. Дариан обнял её, чувствуя, как её худенькое тело дрожит от плача, и его собственные глаза увлажнились. Он видел её. Он видел свою старшую дочь, и не хотел отпускать её.

Фира подобралась ближе и теперь стояла за спиной Нэлы, прячась за её плечом, но её огромные серые глаза были прикованы к лицу Дариана. Девочка не плакала, она просто смотрела, укладывая в памяти новое лицо Дариана. Он протянул к ней руку.