Он точно всего лишь принц? Зеркало и кровь (СИ) - Помошникова Наталья

— Молчи, — прошептала, наклоняясь ближе, не ослабляя давления на рану. Собственные слёзы капали на его лицо, оставляя чистые дорожки на запылённой коже. — Не говори. Береги силы. Всё будет хорошо. Мы тебя вытащим.

В ответ голова слабо, почти незаметно покачалась. Этот крошечный жест был полон такой невыразимой скорби и леденящего душу принятия, что снова захотелось закричать. Нет, не принятия — капитуляции. Он сдавался.

И тогда его рука — та самая мощная, иссечённая шрамами рука, что держала меч и ломала кости, — медленно, неуверенно поднялась. Она была холодной. Непозволительно холодной. Нашла моё запястье, сжимавшее окровавленный комок ткани у раны, и просто легла на него. Пальцы не сжались, а лишь беспомощно коснулись кожи, невесомые и безжизненные.

— Хва…тит… — выдохнул он, и в этом слове не звучало просьбы — лишь приговор, окончательная констатация факта.

— Нет! — рывком отбросила его руку, и она с глухим стуком упала на камень. С новой яростью вдавила самодельную повязку в рану, заставив снова застонать. — Нет! Я тебя не отпущу! Слышишь? Не отпущу!

Нужно было разозлить его, вытащить из этой смертельной апатии, зацепить за что-то, за что мог бы ухватиться.

— Ты должен… — лихорадочно рылась в памяти, выискивая хоть что-то, способное задеть. — Ты должен рассказать о Доме Молотоборцев! Так и не договорил! Об их мастерах, о том, как сажают на крючок своих клиентов! Ты должен!

Он лишь смотрел на меня, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на жалость. К себе? Ко мне? Оставалось лишь гадать.

— Дамиэн! — почти закричала, меняя тактику и смахивая с лица предательские слёзы. — Дамиэн жив! Ранен, но здесь! Мы должны добраться до него! Вдвоём дотащить до дворца, к отцу! Расскажем всем! Императору! Всему Совету Домов! Расскажем о кознях твоего отца, и нас всех оправдают!

Говорила бессвязно, выкрикивая обрывки мыслей, слова мести и надежды, которые сама уже не ощущала. Говорила о будущем, которого не могло быть, о планах, обратившихся в прах, о мести, уже ничего не способной изменить. Говорила, потому что боялась: стоит остановиться — и услышишь его тихое, ровное дыхание, становящееся всё тише. Или не услышишь вовсе.

Боролась. Не с его ранами — с готовностью уйти. И проигрывала. С каждым тихим выдохом, с каждым мгновением, что холод его руки проникал сквозь кожу, эта последняя, самая важная битва безвозвратно ускользала.

— А ещё тебе наверняка нужен реванш — отыграться за тот проигрыш в «Свинячий взрыв»! — слова прозвучали почти криком, отчаянной попыткой ухватиться за самое нелепое, самое земное воспоминание в воспалённом сознании. — Я запомнила правила! Сыграем снова, как только… как только ты встанешь! Ведь должен же ты отыграться!

Лгала. Лгала прямо в лицо, искажённое болью, и сама верила в эту ложь, потому что иная правда оказывалась невыносимой. Говорила о карточной игре в той самой комнате казарм Ловцов Душ, о его редкой, почти невидимой улыбке — о чём-то живом, что не имело права умирать здесь, на холодном камне.

И в этот миг его рука на запястье — та самая, что лишь безжизненно лежала, — внезапно сжалась.

Это не было слабым прикосновением. В движении чувствовался остаток былой, звериной силы, той самой, что ломала кости и выбивала оружие. Пальцы, холодные и влажные, впились в кожу с неумолимой решимостью, от которой перехватило дыхание. Он не просто касался — тянул. Слабый, но неотвратимый рывок, направленный к себе.

— Что ты делаешь? — попытка высвободить руку оказалась тщетной, его хватка была стальной. — Не двигайся! Умоляю, не двигайся!

Паника, до этого тщательно запираемая в дальних уголках сознания, вырвалась на свободу. Страшилась сдвинуть жалкие окровавленные повязки, причинить новую — последнюю — боль, что окончательно унесёт его. Пыталась упираться, но он оставался сильнее. Сильнее даже сейчас, на самом пороге смерти. Его глаза, в которых почти не осталось ничего от прежнего Кайла, смотрели с такой невероятной, сверхъестественной интенсивностью, что пришлось замереть. В этой пустоте, на самом дне, внезапно вспыхнула последняя искра — не ярости и не боли, а всепоглощающей воли. Он что-то хотел. Сказать. Сделать. И это оказывалось важнее боли, важнее самой жизни.

Сопротивление прекратилось. Позволила притянуть себя ближе. Мир сузился до сантиметрового пространства между нашими лицами. Его дыхание било в губы — хриплое, клокочущее, с каждым выдохом теряющее ритм. Запах крови, его крови, заполнил собой всё: густой, медный, сладковато-противный. Он витал в воздухе, покрывал руки, пропитывал его кожу. Это был запах конца.

И тогда его губы коснулись моих.

Это не был поцелуй — ни романтический, ни страстный. Скорее… клеймление. Печать. Передача чего-то последнего, самого важного — последней воли, заключительного вздоха, финальной капли уходящей жизни. Его губы, холодные и солёные от крови и пота, прижались с нежностью, невероятной для этого человека, этого воина, этой неприступной скалы. В прикосновении не осталось и тени привычной грубости — лишь бесконечная, пронзительная нежность и горькая горечь прощания.

Он держал так, не двигаясь, а я чувствовала, как горячая, липкая жидкость с его лица и губ размазывается по коже. По щекам, губам, подбородку… Это не оказалось случайностью — сознательный, отчаянный жест. Настоящая татуировка крови, которую уже не смыть, душевный шрам, что останется навсегда. Печать его жертвы, его вины, его прощания.

Потом он отстранился. Силы окончательно оставили, и голова бессильно откинулась. На лице осталось алое, влажное, жуткое клеймо, а на губах — вкус его смерти.

Он лежал, глядя куда-то сквозь меня — в пылающие своды Склепа Забвенных Песен или в самую пустоту. Взгляд терял фокус, расплывался, но воля вновь собрала остатки сил. Грудь судорожно вздыбилась от попытки вдохнуть, и послышался тот самый леденящий душу клокочущий звук, который уже невозможно было игнорировать.

— Ты… — голос прозвучал едва слышно, обрывком шёпота, но каждое слово обрушивалось с тяжестью кувалды. — Ни в чём не виновата, Алиса.

Взгляд на мгновение стал ясным, прямо на меня. Не прощение — скорее… освобождение?

Пауза затянулась. Воздуха катастрофически не хватало. Казалось, прошла вечность, прежде чем ему удалось снова заговорить. Взгляд медленно, с невероятным трудом, пополз в сторону — туда, где неподвижно лежал Дамиэн.

— И… брат тоже… — вновь перевёл на меня, и на этот раз в глазах читалась отчётливая просьба. Последний приказ, последняя воля. — Скажи ему.

Пальцы попытались сжать мою руку, но лишь беспомощно дрогнули. Силы окончательно иссякли.

— Я просто… захотел… спасти отца. Я… — голос оборвался, а в глазах поплыли тени. Вся боль, долг, годы внушённой любви к мерзкому тирану — всё сплелось в этом последнем признании. — Даже если он… Лорд Теней… оказалось, я люблю его…

Слёзы, которых никогда прежде не доводилось видеть, выступили на его глазах, смешались с пылью и кровью, покатились по вискам. Во взгляде читалась уже не пустота, а бесконечная, детская растерянность перед несправедливостью мира.

— А ещё… я… тебя… — собрал последние силы в этом слове, в этом несостоявшемся признании. — Я…

Губы замерли, слегка приоткрытые. Воздух с шипением покинул лёгкие и не вернулся. Фраза оборвалась, повиснув в воздухе незавершённым аккордом, вместившим всю его трагическую, искалеченную долгом и ложью жизнь. Всё недосказанное, невысказанное, запретное навсегда осталось сокрытым в этом последнем «я…».

Широко открытые глаза опустели окончательно. Ни боли, ни растерянности, ни любви.

Он замер. Полностью. Абсолютно. Исчезло даже то слабое, почти призрачное напряжение, что до последнего держало мускулы в тонусе. Тело под моими руками превратилось просто в массу — тяжёлую, инертную, безжизненную. Лишь глаза оставались открытыми, широкими и невидящими, устремлёнными в пылающие своды Склепа, в пустоту. В них навеки застыло последнее, что он видел, — моё собственное лицо, искажённое ужасом и залитое его кровью.