Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Вскинул руку таинственный ведун, и разнесся над бескрайней рожью смех, наглый, глумливый. Стал заполнять собой все, погребать, ломать. Рванулся обратно к другам молодой витязь Осмомысл, спасти, уберечь, да только не было более никого. Лишь до самого горизонта страшное колышущееся поле.

И смех.

Князь рывком вернулся в сумрак палат.

Неужто задремал, разморенный вечерними потемками.

«Старею», — еще раз подумал владыка и обхватил крепко резные костяные подлокотники трона. Сжал.

Краем уха князь вдруг уловил, что в общий приглушенный гомон вплелись новые, чуждые звуки. Частые, дробные, спешащие. Будто топот каблучков дорогих сапожек по доскам.

И не успел князь Опашь-острога ничего толком сообразить, как створчатые двери соборной залы с силой распахнулись, и внутрь влетела сама птица Обида. Заносилась, закружила по покоям, взмахивая черными длинными крыльями-рукавами, зазвенела ожерельями да лунницами, заиграла в сумраке разноцветными камнями кокошника, заголосила гневно высоким, звенящим голоском:

— Ты чего это удумал? Не смей, слышишь, не смей чинить вреда людям добрым!

— И я рад тебя видеть, лапа, — устало улыбнулся князь.

Только одному человеку на всей Руси, а может быть и за ее пределами, дозволял ярый Осмомысл позволял повышать на себя голос и говорить с таким вызовом. Любимой старшей дочке, Избаве. В ней одной не чаял он души, позволяя вертеть собой как вздумается. То ли оттого, что норовом на него самого похожа была, то ли потому, что как отражение была матерью, напоминала о ней, словно зеркальце, что в прошлое глянуть позволяет. При родах умерла жена первая, любимая, оставив заместо себя маленькую агукающую жизнь, а сама ушла…

Князь хотел было додумать, мол, в Лес ушла, да одернул себя. Помрачнел. Потому как явилась лапушка Избавушка в этот мир тогда, когда и мира-то уже не было. И долго стоял молодой князь возле полыхающего жаром погребального костра, сжирающего бренную плоть супруги и больше горя борясь внутри со страхом, лишь бы дух, покоя не обретший, дороги назад не нашел, но… она вернулась через три ночи.

Отрешенно, будто сквозь пелену слушая гневную речь дочки, Осмомысл размышлял над тем, что ни один мудрец, ни один колдун, да даже те из ведунов, кто не успел скрыться и был схвачен по всей Руси, и они под самым лютыми пытками не могли растолковать, как теперь быть. Почему плоть мертвую после смерти коль разрубить, сжечь, по ветру развеять, а все одно почти всегда упырем или умраном вернется. И ведь если потом мертвяка растерзать, утопить, ко дну болота колом прибить, то ладится дело. Нынче каждый от мала до велика умеет приспешников Пагубы изничтожить, но в первую ночь, сразу после смерти… никак. Потому и сносят покойников люди подальше за стены частоколов, не мешкая, в лесах бросают непогребенными, без обряда. Да уж какие тут обряды, коль ни Лес, ни Яги не слышат.

Отогнав от себя совсем уж дурные мысли, князь с лаской поглядел на замолчавшую и теперь выжидательно стоявшую руки-в-боки дочку. Вздохнул тяжело:

— Как я вижу и от тебя не укрылась свара утренняя с сыном купеческим. — Говорил он не спеша, все еще не в силах отойти от плохого. Будто горький привкус на губах осела кручина, как кислого меда хлебнул. — Коль за родню тревожишься, то оставь. Пустое это. Поначалу были мысли наказать, не скрою. Да и дядьки твои, Нравичи, ох не прочь были родственной кровью посчитаться, да только я не для красы венец княжий ношу, а потому крепко поразмыслил, что не повинна семья за беспутство сына своего. Не по закону это, не поймет народ. А сама понимаешь, времена и так не простые, нам лишние волнения ни к чему. Ты ж у меня умничка, сама все разумеешь…

— А молодец? — перебила было отца княжна, но тот лишь нахмурил брови и продолжил:

— А… молодец, — немалых сил стоило Осмомыслу не обозвать бранными словами наглого юнца, ох немалых. Если бы не лапушка. — Молодец при всем честном народе батюшку твоего унизил. Коль не знал бы я, что ты не спустишь мне такое, то тут же приказал бы вспороть ему брюхо. И на толпу не посмотрел. А так… Сама ты все, небось, слышала, знаю я тебя, лису. Согласился юнец на задание княжье, вызвался. Все по укладу. Вернется — сдержу слово.

Девушка блеснула недобро серыми глазами, глянула хищно в сторону все еще распахнутых дверей, не подслушивает ли кто. Шагнула чуть ближе к трону и с нажимом спросила:

— А меня? Меня ты спросил?

Князь долго смотрел прямо в красивое лицо дочери, невольно любуясь. Ну вылитая мать. Не отвел взгляда и сказал в тон:

— Только слово скажи, лапушка, и… не вернется.

Сквозь решетки окон на пол плеснули ярко-алые брызги. Красное солнце, почти упав за край, на миг разорвало густую пелену туч и послало стрелы-лучи прямиком в княжьи покои.

Миг, другой и закатилось.

[9]Дядька — здесь и далее подразумевается не родня, а статус. Дядьками называли наставников, нянек мальчиков.

[10]Пореть — взрослеть.

[11]Михрютка — неуклюжий, неловкий.

1. Сказ про то, как Дурак в путь-дорогу собирался (часть 3)

А у дядьки в хижине оружия оказалось вдосталь.

В схроне, пыльном и старом, вырытом под досками в дальнем углу, нашлось столько всякого для убийства ближнего своего, что оставалось только было диву даваться. Порой Отромунд задавался вопросом, а откуда у странного его пестуна топоров да копий на добрую дружину ватажников. Спрашивал от большого любопытства, да только всегда хмурый мужик лишь отмахивался — на всякий, мол, берегу. Что такого «всякого» может случиться, что понадобится сей немалый запас юноша пытался придумать и не мог, но знал, что пытать дядьку бесполезно — не расскажет, коль сам не захочет. Вообще, парень не особо любопытствовал, чем жил-промышлял хозяин окраинной хижины, полагая его то матерым охотником, то бывшим ратником, то ушкуйником, отошедшим от дел. Во всяком случае, умел и знал дядька многое, как человек, явно повидавший мир и попробовавший себя не только за плугом. Было в молчаливом кряжистом отшельнике такое, что веяло странствиями, подвигами, кровью и то сызмальства манило Отера, заставляло целыми днями пропадать здесь, за городским частоколом, среди кривых хижин небожков[12] и приблудных. Это, да еще и то, что погодки не водились с ним.

Часто, сиживая на родной с детства завалинке вместе с дядькой, юноша думал, что, видать, сама доля свела их вместе. Буйный, молодой и скорый на слово и дело Отромунд славился дурниной своей на весь Опашь-острог, и все, от мала до велика, знали да издали еще примечали несущегося куда-то бедоносца. Спешно убирали с дороги хрупкое, крутили шиши охранные. И также как бросался в глаза молодец, также и неприметен был дядька. В те редкие разы, когда выбирался он в город, за южные ворота, и шел по настилам к торговым рядам или причалам, то казалось, что люд простой обтекает его, в глаза не смотрит, не заговаривает. Словно и нет его вовсе. Говорят, такими повадками славились восточные душегубы-наймиты бесерменские. Ходили так, жили так, дышали и выглядели так, что после все вокруг в один голос заявляли, те, кто живы оставались, конечно, что ничего не помнят. Ни во что одет был человек, ни какое лицо имел, ни как говорил. Тень. Слыхивал про таких Отромунд из сказаний старика Гахрена, которые тот любил порой сказывать детворе на вечернем соборе. Да только не походил совсем хмурый бородатый дядька на восточного убивцу, никак не походил. А все ж умел, хороняка, быть, что называется, тише воды, ниже травы.

Копаясь в схроне и взвешивая в руке жутко неудобный бердыш, юноша усмехнулся. Вспомнил отчего-то, как пару лет назад, в очередной раз насмотревшись на дивное дядькино умение, тоже решил овладеть повадками бесерменскими. Знамо дело, не сказал тому ничего — поднимет еще на смех, но следил внимательно, стараясь примечать все до мелочи. А после, уверившись в своих силах, поставил себе задачу пройти таким манером от ворот городских хотя бы до корчмы Елдыги. И того вдосталь так-то никак не меньше трех сотен шагов. Сказано — сделано. Крутнул молодец утайкой пальцами крючок оберег, пробормотал шепоток на удачу и двинулся.