Дурак. Книга 1 (СИ) - "Tony Sart"

Аки тень.

Стоит ли говорить, что не миновал он и самих ворот, как угодил ногой в невесть откуда взявшуюся лужу и, оскользнувшись, перевернул ведро со скисшей ботвиньей, которое кто-то неведомый оставил здесь, видать, на выкорм свиньям. Вонючая жижа конечно же забрызгала подол дивного наряда проходившей мимо дочки зажиточного менялы Лямзи и даже попала местами на не менее дивные сапоги самого тяти, шествующего рядом. Оба подняли такой шум и визг, излупцевав горе-бесермена кто ладошками, а кто и подобранным тут же прутом, что юноша еле унес ноги. Лишь оказавшись на изрядном удалении от места расправы уяснил раз и навсегда Отромунд, что никак не выйдет из него душегуба неприметного. Не его это.

Ну и чур с ним.

После долгих раздумий юноша все же выбрал себе неплохой топорик, который хотел было заправить за кушак, да вовремя припомнил, что не имел такого, равно как и пояса с бляхами боевыми или, на худой конец, ремня наборного. Покрутил в руках топорик да и сунул за веревку, что порты держала.

И так сойдет.

Хотел еще было прихватить кистенек, да только передумал. Чай, не по подворотням идем кошели отнимать, а на подвиг. А когда уже собрался было прикрыть обратно схрон досками, то приметил на самом дне тайника рукоять меча, почти заваленного прочим барахлом. Не припомнил раньше он здесь такого. Дядька что ли притащил откуда? С него, старого плута, станется урвать где-то железяку.

Молодец ухватился за кожу рукояти, липкую, уже порядком подгнившую, и дернул раз-другой. Меч не поддавался, шел плохо и никак не хотел покидать свое укрытие. Хорошо ему было под тяжестью собратьев по ремеслу, уютно.

Выругавшись, Отромунд приподнялся, уперся одной ногой в бревенчатую стену, ухватил меч двумя руками и что было сил рванул на себя.

Кажется, лязг и грохот мог бы услышать даже воевода Осмомысл в своих покоях, потому как вместе с освобожденным клинком по всей лачуге разлетелись бердыши, копья, топоры, палицы и куча прочего ратного хлама. Конечно же, каждая из железок сочла нужным зацепить что-то из скудного, но, как оказалось, звонкого убранства хижины. А дальше уж покатились крынки, брызнули глиняными черепками, разлетаясь на куски, горшки, рухнула на пол кочерга и дальше, дальше, дальше…

Юноша стоял среди постепенно затихающего грохота, и не было ему до того никакого дела.

Он с восхищением смотрел на меч.

Ладная работа, богатая. Когда-то за такое диво можно было бы выменять избу и немного земли, а, может, и свадебку сыграть. Однако ж теперь тот был изрядно трачен ржой, лезвие все потемнело, изъязвилось, ощетинилось щербинами, в навершии в пустых гнездах вместо камней драгоценных расположились мох и какая-то вечно влажная гниль, а вместо узоров на крестовине можно было лишь кое-как различить пару завитушек. Да и те были сточены от времени.

И все же отменный был меч.

Невольно оторвавшись от своей чудесной находки, Отромунд оглядел тот бардак, что устроил в лачуге. Спешно прибрал разбросанное оружие обратно в схрон и бережно прикрыл парой досок пола. А остальное? Да пусть его, дядька точно не заругает.

Вертя в руках находку, молодец вышел наружу.

— Откуда такое рубило доброе? — протянул он, обращаясь к пестуну. — Оселком бы его пройти и загляденье.

С этими словами он сунул чуть ли не под нос мужику острие, лишь чудом не срезав тому любимый ус.

Дядька отстранился, прищурился подслеповато и, оглядев меч, лишь пожал плечами.

Завалялся, мол.

И парень радостно махнул им пару раз, рассекая воздух и воображаемых недругов. От плеча до пуза.

Выдвинулись от лачуги совсем скоро.

Собирать-то толком было и нечего. Разве что прихватил с собой юноша многострадальные свои одежды да старенькую вотолу[13], ночи уже холодные. Так и накинул ее юноша на голый торс, дав себе наказ рубаху да душегрейку отбить от грязи на первом же постое. Да еще меч, само собой.

Дядька многим оружием разживаться не стал, ограничившись лишь верным копьем, с которым почти никогда не расставался и часто пользовался как посохом. Хотел было как-то давно спросить парень, зачем ему в лачуге столько железа, коль всегда только одним пользуется, да не стал. Знал, что не ответит молчун.

Пока пробирались через трущобы до ворот, над Опашь-острогом быстро сгустились сумерки. Тяжелые, осенние.

— К тяте бы заглянуть, весточку подать, — отчего-то шепотом сказал юноша, петляя меж покосившихся плетней. — Негоже так, без наказа отцовского уходить.

И обернулся.

Шедший позади дядька лишь покачал головой, мол, сам знаешь, что опасно это. Коль обидел ты крепко князя, то его родичи-дружинники аль любая погань, что жаждет похлебнуть[14] владыке, уже ищут-рыщут тебя по всем закоулкам. А уж у дома родного и подавно.

Юноша вздохнул, но спорить не стал.

Верно мыслил дядька, верно.

Из-за черной покосившейся окраинной хибары показался провал южных ворот…

Не успел юноша сделать шага на дорогу, как что-то с силой дернуло его за плечо куда-то вбок, он и ахнуть не успел. Неведомый враг развернул его так, что Отромунда аж крутнуло вокруг себя, перед глазами все поплыло, и почти сразу он оказался увлечен в темноту ближайшей хижины. Справедливо подумав, что подлые прихвостни князя все же выследили его и, решив не дожидаться окончания срока, напали, парень стал размахивать мечом, надеясь во мраке наугад зацепить злодеев. Хотел было крикнуть дядьке становиться спиной к спине, как славные богатыри древности, что сражались так с подступающими ордами врагов, да не успел. Только раскрыл рот, в очередной раз опустив меч, и тут же получил увесистую оплеуху. До боли знакомую, надо сказать, оплеуху. Мир наполнился звоном, сквозь который еле слышно доносился чей-то голос.

Глаза, быстро после сумрака улицы привыкшие к темноте, стали различать в руинах развалюхи два силуэта. Почти рядом с ним стоял незнакомец, закутанный в тряпье по самую макушку, видимо, хозяин крепкой затрещины. А возле прохода, с ленцой прислонившись к косяку, поигрывал копьем дядька. То, что пестун не спешит нападать на схватившего юношу ворога было диковинно, однако ж Отромунда даже на миг не посетила мысль о предательстве. Не мог на такое пойти хмурый обитатель лачуги в камышах, никак не мог. А значит…

— Поори мне тут, — шикнули на него из-под темного тряпья, и парень, услышав голос, невольно расплылся в улыбке. Чтобы снова тут же зашипеть от боли, потому что вторая оплеуха, сестрица первой, вновь прилетела в гости.

— Тятя, — потирая горящее и распухающее ухо засопел Отер. — Да как же ты? Тут? А что?

— А что? — с притворной злобой передразнили из лохмотьев, и человек скинул с головы драный капюшон.

Перед юношей теперь стоял высокий человек. Был он почти лыс, лишь робкие седеющие прядки топорщились на висках, переходя в темную еще бороду. На широком лице читалась помесь тревоги и раздражения.

— Пустая твоя голова. Натворил ты дел, сынок, ох натворил. Мне уж соседи все рассказали. Я сразу смекнул, что ты первым делом в свои болота полезешь, там отсидишься, да только никак не мог раньше прийти. Псы Осмомысловы чуть ли не весь день по городу рыщут, в каждую бочку заглядывают, под каждым лопухом вынюхивают.

— Да как же? — засопел юноша, крепко сжав кулаки. — Вас? Вас-то?

— Нет, — поднял тятя руку в успокаивающем жесте. — Я все же не последний человек в торговых рядах, да и среди ремесленников уважение имею. Не посмел бы меня князь тронуть. А коль кто из горячих голов бы решил удачу попытать, так для таких Муха одноглазый, брат мамки твоей, несколько ребят прислал от ладьи, блага ему. Оружных, при щитах да копьях. Пущай подежурят на подворье. Нам так покойней. А тебе…

Тятя на миг замялся, нахмурился.

— Тебе уходить надо. Крепко владыка за тебя взялся, не спустит обиды. Ввязался ты в свару. — Он ласково, по-отечески вдруг улыбнулся, глядя прямо в глаза сыну. — Эх, непутевыш ты мой. Стоит хоть того?