Зов Ктулху. Повести и рассказы - Лавкрафт Говард

Но, как и всегда в моей странной кочевой судьбе, удивление вскоре вытеснило страх: светящаяся бездна и то, что она могла скрывать, представляли собой задачу, достойную величайшего исследователя. Я не сомневался: далеко внизу, за этой лестницей из странно мелких ступеней, лежит жуткий мир тайны, и я надеялся обрести там человеческие следы, которых не дала расписанная галерея. Фрески рисовали невероятные города, холмы и долины в этой нижней области, и воображение моё жило ожиданием богатых и громадных руин. Страхи мои, впрочем, касались прошлого, а не будущего. Даже телесный ужас моего положения – в тесном коридоре мёртвых рептилий и допотопных фресок, на много миль ниже мира, который я знал, лицом к иному миру странного света и тумана, – не мог сравниться со смертоносной дрожью, которую внушала мне бездонная древность этой сцены и её дух. Древность столь безмерная, что всякое мерило перед ней бессильно, казалось, ухмылялась с первобытных камней и высеченных в скале храмов Безымянного города; а даже самые «поздние» из потрясающих карт в росписях являли океаны и материки, давно забытые человеком, лишь кое-где намечая смутно знакомый контур. Что могло произойти за геологические эпохи с тех пор, как прекратились росписи и ненавидящая смерть раса озлобленно уступила распаду, – не скажет никто. Когда-то жизнь кишела в этих пещерах и в светящемся мире за воротами; теперь же я был один среди ярких реликвий – и содрогался, помышляя о несчётных веках, в которые они несли свой немой, покинутый дозор.

Вдруг меня снова обуяла та острая, необъяснимая паника, что приступами накрывала меня с той самой минуты, как я впервые увидел страшную долину и Безымянный город под холодной луной; и, несмотря на изнеможение, я судорожно сел и уставился назад, вдоль чёрного коридора, к туннелям, ведущим во внешний мир. Ощущение было сродни тому, что заставило меня тогда отказаться от ночлега в стенах города; оно было столь же мучительным, сколь и необъяснимым. Однако уже в следующий миг меня поразил ещё больший удар: определённый звук – первый, нарушивший абсолютную тишину этих гробовых глубин. Это был глубокий, низкий стон, подобный далёкому хору осуждённых духов; он доносился с той стороны, куда был обращён мой взор. Громкость его стремительно нарастала, вскоре страшно отдаваясь под сводами низкого прохода; и одновременно я ощутил усиливающуюся струю холодного воздуха – также текущую из туннелей и города наверху. Прикосновение этого воздуха, казалось, вернуло мне равновесие: я тотчас вспомнил внезапные порывы, поднимавшиеся у устья бездны на каждом закате и рассвете, – один из которых, собственно, и помог мне открыть сокрытые ходы. Я взглянул на часы и увидел, что рассвет близок; я приготовился выдержать шквал, который будет, как и прежде, возвращаться в своё пещерное логово на рассвете, подобно тому, как он вырывался из него вечером. Страх снова ослаб: природное явление разгоняло мрачные думы о неизвестном.

Всё безумнее вливался в эту внутреннюю пропасть земли визжащий, стонущий ночной ветер. Я снова распластался и тщетно вжимался в пол, страшась, что меня унесёт сквозь открытые ворота в фосфоресцирующую бездну. Такой ярости я не ожидал; и когда осознал, что тело моё действительно начинает скользить к бездне, меня обуяли тысячи новых ужасов – предчувствий и фантазий. Злобность порыва будила невероятные видения; я снова, содрогаясь, сравнил себя с единственным человеком в этом страшном коридоре – человеком, которого растерзала Безымянная раса: в дьявольском неистовстве вихревых струй будто жила мстительная ярость, тем сильнейшая, что во многом она была бессильна. Думаю, под конец я кричал – был почти безумен; но если я и кричал, мои вопли тонули в адском многоголосье воющих ветровых призраков. Я пытался ползти против убийственного невидимого потока, но не мог даже удержаться на месте: меня медленно и неотвратимо теснило к неизвестному миру. Наконец рассудок, должно быть, окончательно оборвался, ибо я начал бормотать снова и снова необъяснимое двустишие безумного араба Альхазреда, видевшего сон о Безымянном городе:

Лишь суровые задумчивые боги пустыни ведают, что произошло на самом деле – какие неописуемые схватки и карабканья во тьме я пережил, или какая бездна привела меня назад к жизни, где мне суждено помнить и содрогаться при ночном ветре, пока забвение – или худшее – не предъявит свои права. Чудовищным, неестественным, колоссальным было то, что случилось: слишком далеко за пределами человеческих представлений, чтобы в это можно было поверить – разве что в проклятые, безмолвные часы перед рассветом, когда невозможно уснуть.

Я уже сказал, что ярость этого порыва была адской – демонической силы, и что в его голосах звучала отвратительная, копившаяся злоба опустошённых вечностей. И вот постепенно эти голоса, всё ещё хаотические впереди, в моей бьющейся голове словно обрели членораздельность; и там, в могиле несчётных эпох мёртвой древности, в лигах под миром людей, озаряемым рассветом, я услышал жуткую брань и рычание бесов на чужом языке. Я обернулся – и увидел то, что нельзя было бы разглядеть на фоне сумрака коридора, но можно было различить на фоне светящегося эфира бездны: кошмарную орду несущихся демонов – искажённых ненавистью, гротескно вооружённых, полупрозрачных; демонов расы, которую невозможно спутать ни с чем: ползучие рептилии Безымянного города.

И когда ветер умер, меня погрузило в черноту земных недр, населённую упырями: ибо за последним из существ огромная бронзовая дверь с грохотом захлопнулась, издав оглушительный звон музыкального металла; и этот гул, разрастаясь, ушёл к далёкому миру – приветствовать восходящее солнце, как приветствует его Мемнон на берегах Нила.

Храм

20 августа 1917 года я, Карл Генрих, граф фон Альтберг-Эренштайн, капитан-лейтенант Императорского германского флота и командир подводной лодки U–29, опускаю эту бутылку в океан и оставляю запись в точке, координаты которой мне в точности не ведомы, но которые составляют, вероятно, около 20° северной широты и 35° западной долготы, где мой корабль ныне покоится без движения на морском дне. Я решаюсь на этот шаг, дабы представить на суд общественности некие из ряда вон выходящие факты; вероятно, я не переживу этих часов и не смогу поведать о них лично, ибо обстоятельства, в которых я оказался, столь же грозны, сколь и исключительны. Они касаются не только безнадежной поломки U–29, но и прискорбного ослабления моей железной германской воли.

Во второй половине дня 18 июня, как было сообщено по радио на подлодку U–61, следовавшую в Киль, мы торпедировали британский пароход «Victory», шедший из Нью-Йорка в Ливерпуль в точке 45°16′ северной широты и 28°34′ западной долготы. Мы позволили команде пересесть в шлюпки, дабы запечатлеть на пленку весьма эффектные кадры для архивов адмиралтейства. Судно погружалось на дно очень живописно: носом вперед, тогда как корма высоко задралась над водой, прежде чем корпус рухнул вниз, в пучину. Наша камера зафиксировала всё до мельчайших подробностей, и я глубоко сожалею, что столь превосходные кадры никогда не достигнут Берлина. По завершении съемки мы расстреляли шлюпки из орудий и погрузились под воду.

Когда же около заката мы вновь поднялись на поверхность, на палубе обнаружилось тело матроса; его руки странным образом вцепились в леерное ограждение. Бедняга был молод, смуглокож и весьма недурен собой; вероятно, итальянец или грек – и, вне всякого сомнения, из команды «Victory». По всей видимости, он искал спасения на том самом корабле, что был вынужден уничтожить его собственное судно – еще одна жертва той несправедливой захватнической войны, которую английские свинопсы ведут против нашего Отечества. Обыскав покойного в поисках сувениров, наши люди нашли в кармане его куртки весьма причудливую вещицу из слоновой кости: искусно вырезанную голову юноши, увенчанную лавровым венком. Мой соратник и офицер, лейтенант Кленце, счел это изделие антикварным и художественно ценным, а потому забрал его у матросов себе. Каким образом подобный предмет оказался у простого моряка, ни он, ни я вообразить не могли.