Узница Короля Проклятых - Соболева Ульяна "ramzena"

Мария

Дома меня ждал разговор, которого я боялась больше всего. Как объяснить матери, что я уезжаю на год? Что буду звонить лишь изредка? Что оставляю её на попечение чужих людей?

Но деньги решали всё. Я вызвала врача из частной клиники — того самого, о котором мечтала годами. Оплатила полный курс лечения. Договорилась с соседкой — немолодой, но крепкой женщиной — о ежедневном уходе. Заплатила вперед за квартиру. Купила лекарства — целую гору, с запасом на месяцы.

Всё это время Елена ждала в машине — черном представительском автомобиле без опознавательных знаков. Она не торопила меня, но я чувствовала её присутствие даже через стены — холодное, неживое, давящее.

Мать смотрела на меня с тревогой, когда я объясняла про новую работу.

— Что за человек этот Моннери? — спросила она, сжимая мою руку слабыми пальцами. — Почему такие странные условия?

— Просто богатый эксцентрик, — я старалась звучать беззаботно. — Таких полно. Платит хорошо, но требует полной отдачи. Ничего страшного.

Она не верила. Я видела это в её глазах. Но что я могла сказать? Что подписала контракт кровью? Что меня ждет особняк, из которого нельзя звонить? Что мои новые работодатели похожи на персонажей из фильма ужасов?

— Обещай, что будешь осторожна, — сказала она. — И что вернешься.

— Обещаю, — я поцеловала её в лоб, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Это всего на год. Потом мы заживем по-новому. Ты поправишься, мы сможем путешествовать, всё будет хорошо.

Как легко даются обещания, которые не знаешь, сможешь ли сдержать.

Сборы заняли меньше времени, чем я думала. Что брать с собой, если тебе сказали не брать ничего? Документы, фотография матери, медальон, подаренный отцом на шестнадцатилетие. Всё остальное осталось дома — одежда, книги, мелочи, составлявшие мою жизнь.

Прощание было коротким. Я обняла мать, поцеловала, пообещала звонить, как только будет возможность. Она плакала тихо, сдержанно, как всегда.

— Я люблю тебя, — сказала я напоследок. — Помни об этом. Что бы ни случилось.

Елена ждала у подъезда, безучастная, как статуя. Когда я села в машину, она даже не взглянула на меня — просто включила двигатель и плавно тронулась с места.

Мы выехали из города по старому шоссе, ведущему на север. Деревья по обеим сторонам дороги становились всё гуще, небо — темнее. Начинался дождь — мелкий, холодный, превращающий мир за окном в размытую акварель.

— Далеко ещё? — спросила я, когда мы свернули на узкую лесную дорогу.

— Скоро приедем, — ответила Елена. Её голос звучал странно в замкнутом пространстве автомобиля — слишком высокий, почти детский.

Дорога петляла между деревьями, уходя всё глубже в лес. Мобильный телефон потерял сигнал ещё на выезде из города. Я была отрезана от мира, от всего знакомого и безопасного.

Внезапно лес расступился, и перед нами открылась поляна, на которой стоял особняк. Если бы мне пришлось описать кому-то первое впечатление от дома Моннери, я бы сказала: это здание не принадлежало нашему миру. Оно существовало в какой-то иной реальности, лишь частично пересекающейся с нашей.

Высокие башни с остроконечными крышами, массивные стены из темного камня, узкие окна, светящиеся приглушенным светом. Особняк будто вырастал из земли — не построенный, а выросший, как древний гриб, питающийся гнилью и тленом.

Ворота из кованого железа открылись сами, когда машина приблизилась. Не скрипнули, не заскрежетали — просто бесшумно распахнулись, словно приветствуя нас.

Мы проехали по гравийной дорожке и остановились у главного входа. Дождь усилился, стекая по лобовому стеклу сплошным потоком, размывая очертания здания.

— Приехали, — сказала Елена. — Добро пожаловать в особняк Моннери.

Я вышла из машины, чувствуя, как дождь сразу промочил волосы и плечи. Холодные капли стекали за воротник, заставляя дрожать. Но эта дрожь была не только от холода.

Массивная дубовая дверь открылась, и на пороге появилась Гертруда — всё в том же черном платье, с тем же непроницаемым выражением лица.

— Входите, Мария, — сказала она. — Господин ждёт вас.

Я сделала шаг вперед, переступая порог особняка Моннери. И в этот момент мне показалось, что сам дом вздохнул — глубоко, удовлетворенно, как хищник, дождавшийся своей добычи.

Дверь за моей спиной закрылась с тихим щелчком, отрезая путь к отступлению. Я была внутри. И теперь оставалось только идти вперед — навстречу своей судьбе, навстречу человеку с серебряными глазами из моих снов.

Хотя в глубине души я уже понимала: он не был человеком. Никогда им не был.

Глава 4

"Самая опасная тюрьма — та, в которую мы входим добровольно, не замечая решеток. В ней нет надсмотрщиков, потому что каждый сам себе и палач, и жертва."

Мария

чуть ранее

Холл особняка Моннери напоминал внутренность готического собора — высокие потолки с резными балками, мраморный пол с шахматным узором, величественная лестница, уходящая куда-то в темноту верхних этажей. Воздух пах пылью, воском и чем-то ещё — тонким, почти неуловимым ароматом, напоминающим увядшие розы и мускус.

Гертруда шла впереди, её шаги эхом отдавались от каменных стен. Я следовала за ней, борясь с желанием оглянуться на дверь — единственный выход, который я знала. Тяжесть принятого решения придавливала к земле, словно невидимый груз на плечах.

— Ваша комната на третьем этаже, в Голубом крыле, — сказала Гертруда, не оборачиваясь. — Обычно новый персонал размещают в восточном крыле, но господин распорядился иначе. Это большая честь.

Честь. Странное слово для ситуации, в которой я находилась. Я не чувствовала себя удостоенной чести. Скорее — загнанной в ловушку.

Мы поднялись по лестнице, миновали несколько коридоров, украшенных картинами в тяжелых рамах. Сюжеты были мрачными — сцены охоты, битв, страшного суда. Лица людей на полотнах искажались от боли и страха, а глаза, казалось, следили за нами, поворачиваясь вслед.

Наконец Гертруда остановилась перед дверью из темного дерева с резной ручкой в форме змеи.

— Ваша комната, — она достала тяжелый ключ и открыла дверь. — У вас есть час, чтобы привести себя в порядок. В шкафу найдете одежду. Для ужина наденьте то, что висит в чехле. Господин ценит пунктуальность.

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Гертруда пристально посмотрела на меня своими белесыми глазами. На мгновение мне показалось, что в них мелькнуло что-то похожее на жалость.

— Ещё кое-что, Мария, — сказала она тише. — Господин... особенный человек. С особыми вкусами. Не удивляйтесь ничему, что увидите или услышите. И никогда не показывайте страх. Это... возбуждает его.

От этих слов по спине пробежал холодок. Что значит "особенные вкусы"? Что значит "возбуждает"? Хотя из его разговора по моим венам текла маленькая, едва зарождающаяся паника. Мне стало страшно...Не от того, что он может со мной сделать, а от того, что я это чувствую. Влечение и желание чтобы он...чтобы он так же хотел меня...А еще стойкое ощущение, что он не человек.

— Я не понимаю, — выдавила я.

— Поймете, — Гертруда развернулась, собираясь уходить. — Ровно через час я вернусь за вами. Будьте готовы.

Дверь закрылась, и я услышала поворот ключа в замке. Меня заперли. Этот простой звук сделал реальность происходящего оглушительно ясной. Я заключила сделку с дьяволом, и теперь расплата неизбежна.

Комната оказалась неожиданно красивой. Просторная, с высокими окнами, затянутыми голубой тканью, с кроватью под балдахином и изящной мебелью в стиле рококо. На стенах — гобелены с изображениями морских сцен. На прикроватном столике — ваза с белыми лилиями, источающими тяжелый аромат.

Я подошла к окну и отодвинула штору. Снаружи бушевала гроза — молнии разрывали темное небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Деревья гнулись под порывами ветра, создавая иллюзию движущихся фигур. На мгновение мне показалось, что среди деревьев мелькнула человеческая тень — высокая, стремительная. Но когда ударила следующая молния, там никого не было.