Узница Короля Проклятых - Соболева Ульяна "ramzena"

— Кровью? Вы серьезно?

— Абсолютно, — её тон не оставлял места для возражений. — Это ещё одна традиция. Чистая формальность. Просто капля крови вместо чернил.

Елена, молчавшая всё это время, подала мне ножик. Её пальцы были ледяными, когда они коснулись моих.

— Это выглядит как какой-то оккультный ритуал, — сказала я, ощущая, как внутри нарастает паника.

— Не говорите глупостей, — голос Гертруды стал жестче. — Это просто эксцентричность богатого человека. Многие миллионеры имеют свои причуды. Если вас это смущает, мы можем закончить беседу. За дверью ждут другие кандидатки.

Её слова прозвучали как угроза. Я посмотрела на контракт, на ножик, на эти странные символы, похожие на те, что я видела во сне. Тошнота подступила к горлу.

— Я могу подумать? — слабо спросила я.

— Разумеется, — Гертруда улыбнулась снова, но теперь эта улыбка была опасной, как лезвие бритвы. — У вас есть ровно тридцать секунд.

Мои мысли лихорадочно метались. Что-то здесь было неправильно. Очень неправильно. Но что ждало меня дома? Смерть матери, нищета, отчаяние. Если верить рассказам других медсестер, некоторые богатые клиенты действительно были со странностями. Может, этот Моннери просто чудаковатый старик с театральными замашками?

— Двадцать секунд, — напомнила Гертруда.

Я представила лицо матери, когда скажу ей, что смогу оплатить лучшую клинику. Представила её здоровой, счастливой. Ради этого я могла потерпеть год странностей.

— Десять.

Я взяла ножик. Лезвие было острым, с каким-то рисунком, похожим на письмена. Холодный металл обжигал пальцы.

— Пять.

Решение родилось не из размышлений, а из отчаяния. Я поднесла лезвие к ладони и резко провела по коже. Боль была мгновенной, яркой. Кровь — ярко-алая на бледной коже — выступила капельками.

Гертруда подала мне перо — старинное, с серебряным наконечником.

— Обмакните и подпишите там, где отмечено крестиком.

Я послушалась, хотя всё внутри кричало: беги! Перо коснулось бумаги, оставляя кроваво-красный след. Буквы моего имени казались чужими, будто написанными другим человеком.

В момент, когда я поставила последнюю точку, мне показалось, что бумага слегка задрожала под пальцами. А может, это дрожали мои руки.

— Превосходно, — Гертруда забрала контракт и быстро спрятала его в папку, не дав мне возможности перечитать. — Теперь финансовый вопрос.

Елена поставила передо мной металлический кейс. Щелкнули замки, и я увидела деньги — аккуратные стопки купюр. Больше, чем я видела за всю свою жизнь.

— Пересчитайте, если хотите, — предложила Гертруда.

Я покачала головой. Это казалось ненужным — словно пересчет уже ничего не изменит.

— Когда я должна приступить к работе? — спросила я, ощущая странное оцепенение.

— Немедленно, — ответила Гертруда. — Елена отвезет вас домой, чтобы вы могли уладить личные дела. На сборы у вас два часа. С собой не берите ничего, кроме документов. Всё необходимое предоставит господин.

— А телефон? — спросила я. — Мне нужно будет связываться с матерью.

Гертруда покачала головой.

— В особняке нет приема. Старые стены, понимаете ли. Раз в неделю вы сможете позвонить из кабинета господина Моннери. Под присмотром, разумеется.

Каждое слово добавляло тяжести в желудок. Что это за место, где даже телефоны не работают? Что за человек этот Моннери, если контролирует каждый звонок своих сотрудников?

Но контракт был подписан. Моей кровью. И кейс с деньгами стоял передо мной — реальный, осязаемый, тяжелый от обещаний лучшей жизни.

— Одно уточнение, — сказала Гертруда, когда я уже поднялась со стула. — Господин ценит... дисциплину. И конфиденциальность. Всё, что вы увидите в особняке, должно остаться в особняке. Нарушение этого правила будет иметь самые серьезные последствия.

Её белесые глаза смотрели сквозь меня, и на мгновение мне показалось, что она видит все мои страхи, все мои сомнения. Видит и наслаждается ими.

— Я понимаю, — ответила я, хотя не понимала ничего.

— Хорошо, — она кивнула Елене. — Можете идти. И, Мария... добро пожаловать в семью Моннери.

Амон

Гертруда доложила мне о подписании контракта через старую систему связи — единственную, которая работала в особняке без сбоев. Моим предкам не требовались провода и электричество, чтобы общаться на расстоянии. Кровь и магия — вот истинные проводники энергии.

— Она подписала, господин, — голос Гертруды звучал из маленького серебряного диска, покрытого рунами. — Без лишних вопросов.

Я усмехнулся. Конечно, без вопросов. Отчаяние — лучший мотиватор для людей. А эта девочка была в отчаянии по самые уши.

— Она... особенная, господин, — продолжила Гертруда. — Я почувствовала это, когда она вошла. В ней есть искра.

— Ты становишься сентиментальной, старая ведьма, — я поднес бокал с вином к губам. Напиток, настоянный на особых травах, помогал притупить Голод. Ненадолго. — Она просто еда. Как и все остальные.

— Но её кровь... — Гертруда замялась. — Я никогда не видела такой реакции. Контракт почти загорелся, когда она подписала.

Это заинтересовало меня. Обычно древний пергамент просто впитывал кровь жертвы, привязывая её душу к особняку. Но чтобы загорелся? Это случалось лишь однажды, много веков назад, когда контракт подписала девушка с кровью Ордена. Чистой, незапятнанной магией.

— Проверь её родословную, — приказал я. — Возможно, в её роду были охотники или ведьмы.

— Уже проверила, господин. Ничего примечательного. Обычная семья из провинции. Мать — учительница, отец — инженер, погиб в аварии десять лет назад.

Я задумался. Если не родословная, то что? Что делает её кровь такой... реактивной?

— Когда она прибудет? — спросил я, ощущая, как нарастает предвкушение.

— К вечеру, господин. Елена сопровождает её.

— Хорошо. Подготовь Голубую комнату.

Гертруда помолчала. Я почти видел её напряженное лицо.

— Голубую? Но, господин, это слишком близко к вашим покоям. Обычно девушки живут в восточном крыле.

— Я сказал, Голубую, — мой голос стал холоднее. — И распорядись насчет ужина. Я хочу познакомиться с ней... правильно.

— Как прикажете, господин.

Диск потускнел, связь прервалась. Я подошел к окну, глядя на сад, утопающий в осеннем тумане. Деревья, искривленные многовековыми ветрами, казались застывшими в безмолвном крике. Этот сад видел так много смертей, так много боли. И скоро увидит ещё одну.

Но сначала я хотел насладиться ею. Распробовать. Как гурман смакует редкое вино, не торопясь осушить бокал.

Мария. Даже её имя отдавало чем-то древним, священным. Мария — мать, дева, святая. Какая ирония — такое чистое имя для той, кому предстоит стать пищей для монстра.

Я провел пальцами по стеклу, оставляя морозный след. Старое стекло, помнящее тысячи прикосновений, тысячи дыханий. Некоторые верят, что стекло — это застывшая жидкость. Что оно продолжает течь, просто так медленно, что человеческий глаз не замечает. Как моя собственная жизнь — бесконечное, невыносимо медленное течение времени.

Знаете, чем страшнее всего бессмертие? Не одиночеством, не скукой, не потерей близких. А тем, что ты становишься наблюдателем. Не участником — просто зрителем, смотрящим одну и ту же пьесу снова и снова. Люди вокруг меняются, а их истории, их страсти, их страхи остаются прежними. Как будто кто-то просто меняет актеров, а сценарий остается тем же.

И только Голод — вечный, неутолимый — напоминает, что я всё ещё живу. Что я всё ещё чувствую. Что в этом высохшем, проклятом теле ещё осталось что-то настоящее.

Возможно, с ней будет иначе. Возможно, она станет новой главой в моей бесконечной истории. Новым вкусом в бесконечной череде блюд.

Или просто очередной жертвой. Очередным забытым именем.

Я отошел от окна и направился в винный погреб. Нужно было выбрать подходящее вино для первой встречи. Что-то особенное. Терпкое, с нотками пряностей и фруктов. Как её страх, смешанный с предвкушением.