Пульс живой тьмы - Black Juliet

Мне нужно знать, сколько еще до центра Некгара. Куда он меня тащит? Кому отдаст? Если не выйдет сбежать, надо хотя бы понимать, к чему готовиться.

— Что меня ждёт в Некгаре? — спрашиваю, поднимая голову, и сразу натыкаюсь на его глаза, тёмные, неподвижные, он всё это время не отрывался от меня, пока я ела и смотрела в стол.

— Это будет решать правитель, — отвечает он без спешки. — Ты сама понимаешь, ничего хорошего для Асфира из этого не выйдет. Ты нарушила Соглашение.

Я хмурюсь сильнее, а он продолжает, будто говорит о чём-то очевидном.

— Теперь, если Некгар решит потребовать что-то от Асфира... никто не вмешается. Потому что по законам мира виноваты вы!

— Я не хотела этого, — вырывается быстрее, чем я успеваю остановиться, — я не пыталась перейти границу, я заблудилась, меня просто выбросило сюда. Неужели из-за такой случайности вы готовы объявить войну?

— Алария ты сама знаешь, из-за чего начинаются войны. Ресурсы. Люди. Сила. Ваш остров — не просто территория. У вас Поток, который лечит, восстанавливает, даёт то, чего нет у других. Если бы не соглашение, вас бы уже давно попытались сломать.

— Ты так в этом уверен? Асфир не слабый остров, у нас есть чем ответить, — срывается с лёгкой, горькой усмешкой.

Все считают нас слабыми... только потому, что наш Поток не разрушает, не давит, не ломает... он создаёт, а не уничтожает.

— Именно поэтому вы и ценны, — говорит он, — поэтому Некгару есть выгода в вашем острове. А что решит правитель... этого я не знаю.

— А что будет со мной? — спрашиваю, сжимая пальцы сильнее и уже заранее боясь его ответа.

— На это у меня тоже нет ответа.

— Кто ты такой?

— Командир отряда Некгара.

Тёмные линии под его кожей притягивают сами, тянутся вверх по рукам, уходят к шее. Я была уверена, что он один из наследников, иначе откуда такая сила. В нашем мире это видно сразу, чем ближе к правящей семье, тем сильнее Поток, тем ярче он проявляется. У него он не скрыт, не приглушён, он читается в каждом движении.

Значит, это не предел, значит, есть кто-то выше. Если он не из правящей семьи, то что тогда решит их правитель, и сколько силы там на самом деле.

Его слова не выходят из головы. Ресурсы, люди... Асфир всегда был целью. Нас держало только соглашение, принятое много лет назад, когда острова без конца рвали друг друга. Пока правители не решили это прекратить. Тогда ввели одно правило: никто не заходит на чужую землю без приглашения. Тот, кто нарушит — остается один. Без союзников. Без защиты.

Я нарушила.

Губы сами тянутся в короткую, пустую усмешку. Всё складывается слишком чётко, им даже не пришлось ничего делать, я сама развязала им руки. И это уже не изменить, решение их правителя обернётся для Асфира худшим, что только может быть. Mне нужно выбраться, предупредить брата, успеть раньше, чем они доберутся до острова.

Оглядываюсь по сторонам, оцениваю хижину, расстояние до двери, всё, что может дать хоть малейший шанс. Мысль постепенно собирается в одно решение, ночью попробовать сбежать, добраться первой, предупредить, чтобы Асфир был готов встретить их. Но как это сделать...

— Даже не думай о побеге. Ты не сможешь от меня сбежать.

— Тебе не жаль людей Асфира? Тебе правда всё равно, что с ними будет? Я понимаю правителя, понимаю, почему он может так решить — из-за ресурсов, из-за силы, но ты ты... бы хотел, чтобы на твой город кто-то напал, чтобы умирали твои люди, твои близкие... чтобы всё, что у тебя есть, просто уничтожили?

Слова звучат жалко. Я это понимаю. Мне плевать, что он подумает и как это выглядит. Решит, что я умоляю или пытаюсь переубедить — пусть. Вариантов не осталось. Если есть хоть малейший шанс его зацепить, заставить притормозить — я буду за него держаться. Даже если со стороны это кажется слабостью. Даже если это бессмысленно.

— Неужели вы настолько жестоки, что вам не жаль... людей?

Смотрю в упор, до боли вглядываюсь в его лицо. Странно, но этот липкий ужас, который до этого буквально вжимал меня в землю, вдруг отступил. Вместо него в груди начала ворочаться злая, горячая тяжесть. То ли дело в его спокойном тоне, то ли в этой невыносимой, какой-то будничной вежливости... Не знаю. Но от того, как мирно он со мной разговаривает, во мне что-то окончательно лопнуло. Страх просто сгорел, а на его месте осталась только эта бешеная, отчаянная злость.

Пауза тянется, и по тому, как он смотрит, становится ясно, ни одно моё слово не задело его, не заставило усомниться.

— Завтра ты услышишь решение правителя, — говорит он, — как только мы доберёмся до центра Некгара...

Да что же они все за люди такие, почему нельзя просто жить спокойно, без этого постоянного желания забрать, отнять, доказать силу. Почему всё держится на страхе и выгоде, на соглашениях, которые стоят ровно до первого нарушения, и почему выбор всегда сводится к одному и тому же.

— Ложись спать, — говорит он, не повышая голоса, — выдвигаемся рано.

Кровать у стены одна, мысль о том, что другого варианта здесь нет, давит сразу.

Он усмехается, уже поняв, о чём я думаю.

— Не волнуйся, я лягу на полу.

К этому я не была готова. Я ждала боли, насилия, всего самого худшего, а вместо этого он просто накормил меня и сказал, что ляжет на полу. Даже не воспользовавшись ситуацией. Я ложусь, не сводя с него глаз, слежу, как он достаёт из угла ткань, разворачивает её на полу и устраивается там.

Сон не приходит, сколько бы ни закрывались глаза, тело лежит неподвижно, но это лишь видимость, внутри слишком много мыслей, чтобы отключиться. Всё снова и снова возвращается к одному, к двери, к расстоянию до неё, к тому, как выбраться, поймать момент, когда он уснёт.

Очаг догорает, брёвна тихо трескаются, свет становится мягче. Каждый раз, когда веки приподнимаются или тело едва шевелится, он уже открывает глаза, смотрит, слышит каждое движение и не даёт ни одного шанса. Почему он не спит, почему слышит каждое движение, даже самое лёгкое, едва заметное, стоит только чуть сдвинуться, и он уже реагирует. Неужели он так и будет следить всю ночь, не давая ни одного момента. Мысли о побеге снова упираются в одно и то же — в него.

Тело начинает сдавать. Усталость за день накрывает сильнее, веки тяжелеют, мысли путаются, и в какой-то момент сопротивляться уже не получается.

Голос Азара вырывает меня из сна так резко, что в висках начинает нудно стучать. Приходится подниматься сразу. Тело кажется чужим, налитым свинцом, и остатки усталости тянутся в каждой мышце, я словно и не спала вовсе. Выбора нет. Еда снова передо мной — холодная, безвкусная, как мокрый картон, — но я ем, через силу заталкивая в себя каждый кусок.

Мы снова оказываемся на этих тварях. Зверь под нами резко уходит вперёд, остальные следом. Я снова в кольце его рук, которые удерживают меня по обе стороны, а потом одна рука опять ложится на талию, притягивает ближе.

Удивительно, но в этот раз я не каменею. Тело больше не взрывается паникой, оно просто отмечает этот контакт как что-то привычное, почти скучное. Я даже не пытаюсь отстраниться. Просто сижу, глядя на мелькающие мимо кусты, и чувствую его тепло спиной, как что-то совершенно обыденное. Мои плечи больше не жмутся к ушам, и в этой новой тишине внутри я ловлю себя на мысли, что теперь могу рассмотреть дорогу, а не только свои дрожащие пальцы.

Деревья тянутся выше, плотные, тёмные, сквозь листву местами пробивается свет, ложится холодными оттенками, уходит в фиолетовый, касается земли, травы, странных цветов, которые не похожи на привычные. В этом есть что-то чужое, но завораживающее. Всё вокруг уже не кажется мёртвым, просто другим, со своей красотой, которую не хочется признавать, но не замечать не получается.

— Что это за зверь?

— Бурут.

— Он выглядит... ужасающе.

— Эти звери намного миролюбивее, чем те, кто на них ездит.

Я молчу. Он сидит сзади, не делает лишних движений и не лезет ко мне. Из-за этого тело само начинает отпускать. Я перестаю ждать удара.