Не влюбляйся в моего врага - Твенти Стаси

Мама писала просто, как умела.

«Доченька, у нас радость. Лире полегчало. Лекарь ходит к ней через день, поит настоями, каких мы прежде и купить не могли. Жар спал, и кашля почти нет. Она снова просит есть и даже смеется. Доктор говорит, к весне встанет на ноги. Все через тебя, родная, через твои деньги...»

Строчки поплыли, и я смахнула слезы рукавом, чтобы читать дальше.

«...А еще мы залатали крышу. Помнишь, как в дождь текло на твою постель и мы подставляли лохань? Теперь сухо. Первый раз за столько зим у нас в доме сухо и тепло. Соседи дивятся, откуда достаток, а я говорю — дочка в услужение пошла к добрым господам. Ты уж прости, что приврала...»

Я дочитала, прижала листок к груди и тихо заплакала, чтобы не услышала Тея за стеной. Впервые за много дней меня отпустило: сестренка будет жить, в родном доме сухо, и все это — моими руками, пусть под чужим лицом.

Вот ради чего я здесь. Ради смеха румяной Лиры. Ради сухой крыши над головой у матери. Все остальное — тайны Аврелии, гибель девушки, которую я и в глаза не видела, — вдруг отодвинулось далеко-далеко.

Уехать я не могла. Стоит мне выйти из уговора, и деньги иссякнут, лекарь перестанет к нам приходить, крыша снова потечет, а Лира... О том, что станется с Лирой, я и думать не желала.

Значит, останусь. Доведу дело до конца, чего бы оно ни стоило. Раз, чтобы спасти сестру, надо по уши влезть в чужие интриги и ходить одним коридором с убийцей — что ж, влезу и буду ходить. Я вытерла глаза, спрятала письмо под подкладку, к лоскуту от плаща, и расправила плечи.

И в этот самый миг в дверь громко, требовательно постучали.

Я вздрогнула всем телом. Кулак ударил по дереву еще раз — нетерпеливо, властно. Так не стучала ни Тея, ни тот, у кого был свой ключ.

Я замерла, не сводя глаз с запертой двери, и сердце заколотилось где-то у самого горла.

Глава 11. Линнея

Я снова сняла с тумбы тяжелый подсвечник и, стиснув его в руке, подошла к двери.

— Кто там? — голос я постаралась сделать твердым, хотя внутри все сжалось от тревоги.

— Да я это, я! — отозвался из-за двери звонкий девичий голос. — Линнея!

Линнея. Рука с подсвечником опустилась. Я перевела дух, отодвинула засов и приоткрыла дверь.

На пороге стояла высокая изящная брюнетка в дорожном плаще, с румянцем на щеках и охапкой свертков под мышкой. Не успела я и слова сказать, как она втиснулась внутрь и бросилась мне на шею.

— Наконец-то! — она стиснула меня так, что хрустнули ребра. — Я думала, помру, пока доберусь. Твой куратор меня впустил, представляешь, — этот твой Карион. Мрачный, как туча, но хорош, ничего не скажешь. С каких это пор он тебя опекает?

Я открыла было рот, но Линнея уже неслась дальше, не дожидаясь ответа.

— Ой, да неважно! Потом расскажешь. Ты только глянь, что я привезла!

Она свалила свертки на кровать и принялась разворачивать их один за другим, встряхивая ткань, поднося к свету.

— Вот это купила в Луминаре, по дороге. Шелк, представляешь, настоящий селленисский. Едва у отца выпросила, — она закатила глаза. — Он опять за свое. Что ни письмо: «Линнея, тебе двадцать один, Линнея, вот достойная партия, сын лорда такого-то...» Как будто мне охота под венец с чьим-то унылым наследником. Я ему: дай доучиться, а он...

Я разглядывала шелк, и рука сама тянулась пощупать плетение — селленисский, и правда, дорогой, гладкий, как вода. Я вовремя спохватилась и отдернула пальцы: госпожа Морвейн трогает ткани иначе, чем швея. Линнея, к счастью, не заметила — она уже держала перед собой изумрудное платье и вертелась так и эдак.

Она болтала без умолку — о балах, о том, кто с кем рассорился за лето, о новой служанке, что не умеет укладывать волосы, — и вдруг осеклась, разглаживая на коленях подол.

— А знаешь... — голос ее сделался тише. — Все никак не привыкну, что Мерлин с нами не будет. Вхожу в корпус и будто ищу ее глазами. Глупо, да? Столько месяцев прошло, — она моргнула, прогоняя тоску, и тут же тряхнула кудрями. — Ладно! Не будем о грустном.

Я кивала, вставляла словечки наугад, а сама ловила каждую крупицу. За четверть часа Линнея, сама того не ведая, рассказала мне больше, чем Аврелия за всю подготовку: как они жили в прошлом году, кто с кем водился, чье имя произносят с придыханием, а чье сквозь зубы. И всякий раз, когда речь заходила о «нас» — как «мы» веселились, кого «мы» ставили на место, — у меня холодело внутри. Аврелия и Мерлин, судя по всему, держали академию в страхе.

— Так, все, хватит киснуть! — Линнея хлопнула в ладоши и просияла. — У меня новость. Старшекурсники в субботу закатывают вечеринку в старой оранжерее. Мы идем. И слышать ничего не желаю.

— Я...

— Идем-идем. Тебе надо развеяться после всего. И грех прятать такое личико по углам, — она уже рылась в моем шкафу, выхватывая платья Аврелии и придирчиво их оглядывая. — Так, это старье, это ты надевала сто раз... о, а вот это! В этом ты их всех уложишь на лопатки.

Я поддалась. Спорить с Линнеей было бесполезно, да и в голове у меня уже сложилось: вот он, мой шанс. В полутьме оранжереи, за вином и музыкой, языки развяжутся и люди заговорят свободнее. Там я, не выспрашивая ничего в лоб, услышу то, что при свете дня держат за зубами: о Мерлин, о ее последних днях, о той, чье лицо я теперь носила.

Я взяла у Линнеи платье, приложила к себе перед зеркалом и как бы между прочим спросила:

— И кто там будет?

— Да все! — она всплеснула руками. — Дети советников, старшие, кураторы... — Линнея загибала пальцы, называя имена, половина которых мне ничего не говорила. А потом, все тем же беспечным тоном, обронила: — И вся наша прежняя компания соберется. Мы ведь тогда тоже сидели на вечеринке, прямо перед тем, как она...

Линнея не договорила, отвернулась к зеркалу и вдруг притихла.

Глава 12. Старая схема

Суббота подкралась незаметно, и к вечеру Тея хлопотала надо мной, как наседка.

Она затянула на мне шнуровку, расправила темно-изумрудный шелк по бедрам, уложила волосы в высокую прическу и отступила, любуясь делом своих рук.

— Ох, госпожа, до чего же вы хороши. — Она прижала ладони к щекам. — В этом платье вы всех там затмите, честное слово. Ни одна леди с вами не сравнится.

Я поглядела в зеркало. Оттуда на меня смотрела Аврелия Морвейн — золотоволосая, тонкая, в дорогом платье, с холодным блеском в чужих глазах. Красивая до чужести. Я давно перестала узнавать в этом отражении себя.

— Госпожа... — Тея замялась, комкая в руках полотенце. — А вы во сколько думаете воротиться? И... понадоблюсь ли я вам завтра?

— А что такое? — я обернулась.

— Да я... — она порозовела. — Думала съездить на денек к своим. Они тут недалеко живут, полдня пути. Давно не виделись. Но если я вам нужна...

— Конечно, езжай, — сказала я, не раздумывая. — Один день я и сама как-нибудь справлюсь. Побудь с семьей.

Тея замерла, будто не поверила ушам. Потом глаза у нее заблестели, она вдруг схватила мою руку в свои и прижалась к ней.

— Ох, спасибо вам, госпожа! Спасибо. Я мигом обернусь, вы и соскучиться не успеете, вот увидите...

Она рассыпалась в благодарностях, суетилась, кланялась — из-за одного-единственного свободного дня. И по тому, как жадно, как недоверчиво она этому радовалась, я поняла: настоящая Аврелия не баловала ее добротой. Отпустить служанку к родне, спросить, не устала ли она, — такого Тея, похоже, не знала за все годы службы.

Что ж. Пусть хоть под чужим лицом, но я успею сделать капельку добра. От меня не убудет.

Старая оранжерея пряталась в глубине сада, за живой изгородью, и снаружи казалась темной и пустой. Но стоило потянуть тяжелую стеклянную дверь — и меня обдало теплом, музыкой, запахом вина и цветущих в кадках растений. Внутри, среди пальм и завитых плющом колонн, горели десятки свечей, двое старшекурсников играли на лютнях, и повсюду смеялись и пили молодые люди в дорогих нарядах.