К вечеру, когда толпа уменьшилась, ко мне снова подошел Семен.
– Мне что ж, домой идти? – обиженно спросил он.
– Иди, Сема. Сегодня сам видел какие дела творились, не до этого было.
– А завтра поговоришь с отцом? – с надеждой спросил он.
– Завтра обязательно поговорю, – заверил я.
Парень перемыл посуду, подмел полы и нехотя поплелся домой. В десятом часу вечера, когда я уже надеялся, что сегодня никто не придет и что смогу лечь пораньше, в дверь постучали.
Ерофей уже готовился ко сну, поэтому крикнул из спальни:
– Скажи, чтоб завтра приходили! На сегодня прием окончен! Мы тоже не железные. Голова уже болит от их нытья.
Подняв крючок, распахнул дверь и увидел Илью.
– Здорово, Степа. Извини, что так поздно. Только освободился. Народу сегодня много было. Снова какая‑то кишечная инфекция пошла.
– Здорово, – я вышел на крыльцо, пожал протянутую руку и плотно прикрыл за собой дверь.
О наших договоренностях Ерофей пока ничего не должен знать.
– Ну что? Подумал? – с надеждой спросил он, когда мы не спеша двинулись по дорожке к калитке.
– Подумал. Я согласен. Только… – я выдержал паузу. – Ты мне тоже будешь помогать.
– Это даже не обсуждается. Всегда готов помочь, – быстро ответил он.
– Тогда договорились, – мы ударили по рукам, и я хотел пойти обратно к дому, но Илья остановил меня.
– Пошли прямо сейчас.
– Куда?
– В стационар. У меня пациент есть тяжелый. Я уже все перепробовал – легче не становится. Боюсь, как бы еще одного не пришлось хоронить, – он поморщился, будто от боли, и нервно сглотнул.
– Ладно, сейчас накину что‑нибудь, а то похолодало, – сказал я и зашел в дом.
Ерофей уже лежал в кровати и, услышав шаги, крикнул:
– Ну? Кто был?
– Больной. Сказал ему, чтобы завтра приходил, – я накинул на плечи старый тулуп. – Пойду прогуляюсь, подышу воздухом перед сном.
– И не лень тебе лазить? – пробурчал он.
Я ничего не ответил и вышел на улицу. Илья стоял у калитки и ждал меня.
– Ты что, пешком пришел? – спросил я, осматриваясь.
– Нет, на извозчике. Правда, в это время их трудно найти, поэтому придется пройтись, – извиняющимся тоном сказал он.
– Не‑е, пешком долго. Поехали на лошадях, – я вывел по очереди Пепельную и Гнедую.
Быстро оседлав, мы взобрались на лошадей и поехали к больнице.
– Ты хоть расскажи, что за больной у тебя? – поинтересовался я, когда мы свернули на широкую мощеную дорогу и лошади мерно застучали подковами по булыжникам.
– Попал он ко мне с холерой. Еле выходил, уже при смерти был. Но потом вдруг озноб начался и сыпь по всему телу. Подумал – оспа. Поместил в изолятор, но потом сыпь сама по себе прошла, а он кровью харкаться начал. Стал его от чахотки лечить, а там грудная жаба началась. В общем, я его замучил и сам измучился весь. Столько симптомов, и все на разные болезни показывают.
– Ясно.
– Как думаешь, что это может быть?
– Не знаю, надо посмотреть.
Мы добрались до больницы, но зашли не с главного входа, а обошли здание и двинулись к длинному корпусу пристройки. Корпус был одноэтажный, и большинство окон закрыты решеткой.
– Это палаты, – пояснил Илья, когда я указал на решетки. – Некоторым не сидится и так и норовят сбежать. А мы ведь за них ответственность несем. У меня было однажды: лежит человек с раздувшимся животом, на все жалуется, есть не может. Я его лечу, за питанием слежу, а он по ночам из больницы сбегал и дома столовался. Грибочки соленые ел, рыбку жаренную, самогоном запивал, а наутро опять ему плохо. Я сначала никак в толк не мог взять, а потом решил проследить. Пришлось его в палату с решеткой определить, чтобы больше не вредил себе.
Мы зашли через две деревянные двери, покрашенные красной краской, и оказались в коридоре, по две стороны от которого располагались палаты. Откуда‑то слышался стон, откуда‑то храп. К нам подошла пожилая медсестра, но узнав лекаря, вновь вернулась к своим делам.
Мы двинулись налево в конец коридора.
– Он у меня так и живет в изоляторе. Никого к нему не впускаю, – пояснил он, когда мы остановились у палаты.
Илья прислушался и медленно открыл дверь. В темную комнату ворвался свет из коридора.
Палата была совсем небольшая и скромно обставленная. Справа у стены стояла кровать, рядом – тумбочка и два стула.
На кровати спал обросший мужчина и тяжело со свистом дышал. Илья прошел впереди и, чиркнув спичкой, зажег фитиль в масляной лампе.
Мужчина вздрогнул и открыл глаза.
– Не пугайтесь, Харитон Кондратьевич. Это я – Илья Валерьянович, – лекарь склонился над мужчиной, чтобы тот смог получше его рассмотреть.
– А, узнал, – с облегчением выдохнул он. – Чего же вы в такое время здесь делаете? Заработались совсем?
Мужчина с кряхтеньем сел и только сейчас заметил меня. Он сразу насторожился и вопросительно уставился на Илью.
– Сибирского знахаря к вам привел. Может, он сможет помочь вашей беде. Я‑то уж все, что мог, сделал, – извиняющимся тоном сказал лекарь и махнул мне.
Я перешагнул через порог, взял стул и поставил его напротив мужчины.
– Приветствую, – сказал я и протянул ему руку.
– Здравствуйте, коли не шутите. Не больно ли вы молоды для знахаря? – осторожно уточнил он, легонько пожав мне руку.
– Нет, в самый раз, – мотнул я головой, опустился на стул и внимательно осмотрел его.
На вид лет сорок, большей части зубов нет, обросший и худой. Один глаз покрыт белой пеленой. Наверняка им он ничего не видит. Кожа нездорового желтушного цвета, и пахнет от него чем‑то тошнотворно‑сладким.
– Раздевайтесь, мне нужно осмотреть вас, – велел я.
– Как скажете, вы здесь главный, – пожал он плечами, поднялся на ноги и стянул с себя больничную одежду.
Я подтянул масляную лампу поближе и «переключил» зрение. То, что я увидел, повергло меня в шок. Я невольно отпрянул и еле сдержал испуганный возглас.
Илья заметил мою реакцию и напрягся. Мужчина же повертелся, демонстрируя худосочное тело.
– Одевайтесь, – выдавил я и вышел из палаты.
Илья последовал за мной и плотно закрыл дверь изолятора.
– Ну? Что ты увидел? – прошептал он, выжидательно уставившись на меня.
– Я… я не знаю, что это такое. Пошли на улицу, мне здесь тошно.
Перед мысленным взором стояла ужасающая картина, от которой по спине бегали мурашки.
Мы вышли на улицу, где первым делом я глубоко вдохнул прохладный ночной воздух и попытался успокоиться.
Илья терпеливо ждал.
– Все его тело поражено какой‑то дрянью, – наконец ответил я. – Болезнь напоминает корни дерева с наростами. Наросты пульсируют, будто прямо сейчас пожирают его тело.
– Что это значит? – нахмурил брови Илья.
– Сам не знаю, но эти наросты и корни опутали все. Все органы, кости, мышцы. Их много, очень много. В первый раз вижу такое.
Илья поежился от моих слов и обхватил себя руками. Какое‑то время мы оба молчали.
– Что же делать? От чего мне его лечить? – подал голос лекарь.
– Сам не знаю, но надо пробовать. Пошли обратно, – выдохнул я.
Мужчина уже лежал на кровати, но, едва мы зашли, тут же поднялся.
– Да вы садитесь, садитесь, – махнул я рукой и опустился на стул. – Поговорить надо.
Больной насторожено посмотрел на Илью и сел на кровать напротив меня.
– Расскажите, когда вы почувствовали себя плохо? Что было до этого?
Я решил докопаться до сути, чтобы понять, что лучше всего применить.
– Так давно уже побаливаю‑то, – развел он руками. – То одно болит, то другое. Я вот моряком много лет служил и все зубы потерял. Цинга проклятущая одолела, – он ощерил рот и показал редкие гнилые пеньки.
– Моряком? Куда плавали? – ухватился я.
– Куда я только ни плавал, – с довольным видом сказал он, явно гордясь своим делом. – До Японии плавал. Даже в Африке бывал, верблюдов тамошних видел и финики ел. На Курилах в одно время даже жил.
Хм… Многие местные жители наверняка дальше своего города не уезжали, а этот много где бывал. И болезнь у него странная. Уж не притащил ли он заморскую хворь?
