Сделка равных (СИ) - Арниева Юлия

Мы поговорили ещё о театре, о выставке в Королевской академии, открывшейся в мае и ещё не закрытой, о новом романе миссис Радклиф, который все обсуждали, не прочитав, и о моде на кашмировые шали, которые привозили из Индии и которые стоили столько, что леди Каупер, по её собственным словам, купила одну и теперь думает, не продать ли дачу в Сёррее.

Потом оркестр в дальнем конце залы перестал настраивать инструменты и заиграл. Котильон начался негромко, но пары потянулись к центру комнаты, и зал ожил, засверкал, зашуршал шёлком. Леди Каупер, сославшись на необходимость переговорить с кем-то у дальнего стола, упорхнула, следом растворилась в толпе графиня Уэстморленд, и я осталась одна.

Направившись к столу с напитками, я на мгновение замедлила шаг — у дальней стены стоял Хейс в окружении четырёх мужчин, говорил он негромко, жестикулируя, и все его внимательно слушали, не перебивая. Я не стала задерживаться, взяв со стола бокал лимонада, отошла к колонне и стала наблюдать: за парами, кружившимися в котильоне; за теми, кому до танцев не было никакого дела, не торопясь ни к кому подходить.

— Леди Сандерс.

Голос я узнала прежде, чем обернулась. Лорд Гренвиль стоял чуть в стороне, держа бокал с красным вином, и в свечном свете лицо его казалось немного темнее обычного, а серо-голубые глаза светлее.

— Лорд Гренвиль, — ответила я. — Вы тоже здесь.

— Леди Каупер приглашает меня с настойчивостью, которой трудно противостоять, — произнёс он, подходя ближе. — Вы выглядите задумчивой.

— Полезные переговоры требуют осмысления.

— После вашего задумчивого вида обычно что-то происходит, — заметил он. — Помнится, в прошлый раз, когда я видел вас в подобном состоянии, наследующий день лорд Бентли подал иск.

— Совпадение.

— Возможно, — согласился он, нисколько не споря.

Несколько секунд мы молчали, глядя на зал. Котильон шёл к середине, оркестр держал темп, и пары кружились под хрустальными люстрами.

— Слышали о новом Гамлете у Кембла? — спросил он.

— Леди Каупер только что рассказывала. Говорит, в партере давка.

— В партере всегда давка, когда Кембл играет сам. — Гренвиль пригубил вино. — Я был на первом представлении. Публика ожидала привычного принца с монологом, а получила человека, которому трудно дышать от злости и который всё равно медлит, потому что умён. Это неудобный Гамлет.

— Неудобный лучше удобного.

— Обычно да, — согласился он. — Хотя удобный безопаснее. — Он посмотрел на меня. — Вы танцуете, леди Сандерс?

— Когда есть повод.

— Сегодняшний вечер разве не повод? — произнёс он и предложил руку с непринуждённой уверенностью, при которой отказывать не то чтобы нельзя, а попросту не хочется.

Котильон был в самом разгаре, и мы влились в него без лишних слов. Гренвиль танцевал так, как делал всё остальное: спокойно, без показной лихости, но с точностью, при которой партнёрша чувствует не усилие, а лёгкость, и я поймала себя на том, что после первых тактов перестала думать о шагах.

— Слышал, что вы говорили с Воронцовой, — заметил он, когда фигура танца свела нас ненадолго ближе.

— Незаурядная женщина.

— Она унаследовала лучшее от отца, а это высокая планка. Семён Романович Воронцов, — он произнёс это имя чуть медленнее, давая мне услышать русское звучание, — один из самых проницательных людей, которых я встречал на дипломатическом поприще. Он любит Англию искренне, что само по себе редкость для посла, и именно поэтому ему здесь доверяют.

— А стоит ли доверять человеку, который любит нашу страну больше своей?

Гренвиль помолчал секунду.

— Это зависит от того, чего он хочет для своей страны, — произнёс он наконец. — Воронцов хочет мира и полагает, что путь к нему лежит через Лондон.

Фигура котильона развела нас, и я оказалась на мгновение одна, в коротком промежутке между движениями и именно тогда я увидела Эстер Стенхоуп.

Она стояла у стены в нескольких шагах, с бокалом в руке, и смотрела туда, где через секунду должен был снова появиться Гренвиль, завершая очередную фигуру. Лицо её было спокойным, но та лихорадочная живость, которую я всегда в ней замечала, куда-то ушла, и вместо неё осталось нечто похожее на то, что испытывает человек, видящий в чужих руках вещь, которую давно считал своей.

Котильон закончился. Гренвиль довёл меня до ближайшей колонны, раскланялся и отошёл, и Эстер, проследив за ним взглядом, повернулась ко мне.

— Вы хорошо танцуете, леди Сандерс, — произнесла она, перехватив у проходившего мимо лакея еще бокал вина.

— Благодарю.

— Гренвиль редко танцует, — прибавила она, и в этом «редко» было столько сказанного мимоходом, что я предпочла не отвечать напрямую.

— Он любезный кавалер, — произнесла я.

— Любезный, — повторила Эстер, и слово это в её устах прозвучало так, словно она примеряла его на что-то и убеждалась, что не подходит. — Да, наверное. — Она помолчала, потом произнесла быстро и прямо: — Осторожнее с ним, леди Сандерс. Не потому что он дурной человек. Просто жизнь его устроена так, что в ней нет места для… — она оборвала себя. — Просто осторожнее.

— Ценю ваше предостережение, — ответила я.

Эстер посмотрела на меня ещё секунду, кивнула и ушла, унося свой бокал обратно в толпу, и я проводила её взглядом, думая о том, что она была, пожалуй, единственным человеком за весь вечер, который сказал мне что-то не потому что это было выгодно, не потому что это было вежливо, а потому что счёл нужным.

Я взяла у лакея бокал лимонада и отошла к окну, выходившему в сад, где было чуть прохладнее и чуть тише.

Зал жил своей жизнью: переливался шёлком и бархатом, звенел хрусталём, пересмеивался, шептался, строил планы и разрушал репутации с неутомимой деловитостью, которая отличает лондонский свет от всех прочих собраний людей, имеющих достаточно денег, чтобы не думать о хлебе, и недостаточно дел, чтобы не думать о соседях.

Тогда-то я и увидела его снова. Хейс стоял у камина рядом с Бейтсом, а тот говорил быстро, наклонившись чуть вперёд. Хейс слушал, и улыбался сыто, спокойно, как человек, дождавшийся именно того, чего ожидал. В какой-то момент он поднял взгляд и нашёл меня через весь зал. Улыбка не исчезла — она стала торжествующей, едва уловимо, но достаточно, чтобы я всё поняла.

И тут из соседнего зала докатился голос, который невозможно было спутать ни с одним другим в Лондоне: громоподобный, рокочущий, заполнявший пространство так же неизбежно, как прилив заполняет бухту.

— … а я говорю, что повар у Каупер хуже, чем на «Вэлианте», а на «Вэлианте» однажды повар сварил суп из парусины, потому что солонина кончилась!

Взрыв хохота.

Я поставила свой бокал на подоконник и пошла через зал, принимая в эту минуту единственное правильное решение.

Герцога я нашла у окна в окружении трёх офицеров, которые хохотали с безоглядной искренностью, какая бывает у людей, давно привыкших смеяться над шутками начальства и забывших, где заканчивается привычка и начинается удовольствие. При виде меня Кларенс расплылся в широкой, совершенно неподдельной улыбке и помахал бокалом.

— Леди Сандерс! Вот кому я рад! Господа, — он обернулся к офицерам, — эта леди кормит наш флот лучше, чем Адмиралтейство кормило его за последние двадцать лет. Запомните её лицо, однажды оно будет на медали.

— Ваше королевское высочество, — произнесла я, — могу я попросить вас о минуте приватного разговора?

Он замолчал, с удивлением на меня взглянув, и в его обычно весёлых глазах, мелькнуло острое любопытство.

— Прошу меня простить, господа, — бросил он офицерам, отставил бокал и предложил мне руку.

Мы отошли к оконной нише, достаточно далеко от ближайших гостей, чтобы нас не подслушали, но достаточно на виду, чтобы это не выглядело как тайное свидание.

— Слушаю вас, леди Сандерс.

Я посмотрела в его добрые, немного мутноватые от бренди глаза человека, который был третьим сыном короля, отцом шестерых незаконнорождённых детей и самым несостоятельным должником в королевском семействе. Человека, который предложил мне руку у двери леди Джерси не потому что был обязан, а потому что счёл это правильным.