Ненормальный практик 9 (СИ) - "Извращённый отшельник"

Тишина. Она явно всё переваривает. Складывает факты, ищет несостыковки.

— Так. — она чуть откинулась в кресле. — А теперь расскажи мне про неё.

— Про кого?

— А их много? — вскидывает бровь Корнелия. — Я про ту девку, что таскалась с тобой в Лондоне. Мои люди сообщили, что некий молодой человек исчез с арены после того, как вернул Меч в камень. Исчез в столбе света. С девицей под боком. — Она чуть наклонила голову. — Молоденькой. Пепельноволосой. Которая при всех называла его «Хозяин» и «мой господин». Прямо на глазах у пятидесяти тысяч зрителей.

Значит ей и это доложили. Тем мне проще.

— Ты её прекрасно знаешь. Аннабель Винтерхолл. Бывший генерал Британии, что сражалась с нами. Архимагистр второй ступени. Девять лет назад, я подчинил её. Теперь она служит мне.

Думаю, лучше не уточнять, что в служение входит и кровать, и война, и верность, и вещи, которым я не могу дать название.

Корнелия не моргает.

— Аннабель значит. Вот как. Она с тобой?

— Да. Со мной. В данный момент ждёт в таверне.

Я не прятал этого. Не смягчал. Не подбирал слов. Корнелия — та женщина, что предпочтёт удар правды, чем лживую сладость.

Снова тишина.

Длинная. Тяжёлая.

— Знаешь, что самое страшное, Александр? — тихо произносит Корнелия.

Молча жду.

— Не ожидание. К нему привыкаешь, притираешься, как к старой ране, болит, но ходишь. Самое страшное — это надежда. — Её голос не дрогнул. Ни разу. Но стал тише. Тоньше. Как натянутая до предела струна. — Каждый вечер я ждала. Заваривала две чашки. Садилась к окну. И думала: может, сегодня. Может, сегодня он придёт. Может, сегодня дверь откроется, и он будет стоять тут. Со своей вечной наглой улыбкой. — Она сглотнула. В фиолетовых глазах влага. — Девять лет, Александр. Иногда я думала, может ты умер? Погиб. И я больше не увижу ни тебя, ни твоих глаз. Жить в неведении, даже не зная, в порядке ли ты — хуже смерти. Я уже была готова на то, чтобы ты был с другой, бросил меня, лишь бы жив.

Мне нечего было ответить. Не сейчас. Пусть выговорится. Любые слова сейчас как горсть песка, брошенная в океан — ничтожны по сравнению с её пережитыми чувствами.

— А потом, — продолжает она, и вот тут в её голосе проступил холодный, отточенный клинок, — буквально вчера на банкете в Константиновском дворце юная девочка в алом мундире встала перед всем Петербургом. Перед нашим императором. Перед всем высшим светом. Передо мной. — Фиолетовые глаза впились в мои. — И назвала тебя «моим». Перед всем миром, представляешь.

Удар.

Не физический. От физического я бы уклонился. От этого — некуда.

Изабелла. Значит заявила права? Публично? При Корнелии. При всех. Вот тебе и Кнопка, Саня. Утёрла тебе нос.

Молчу. Не потому что нечего сказать, а потому что любое слово сейчас прозвучит как оправдание.

Корнелия смотрит. Ждёт. Не ответа, по типу «я тут не при чём». Не объяснения, как так вышло, а моей позиции. Она хочет знать не «почему», а «что дальше».

Что ж, дам ей то, что она заслужила. Правду. Всю и целиком.

— Изабелла считает меня «своим» по праву Меча. Помимо этого, я спас ей жизнь. Она молода, сильна, упряма. Но, давай учтём, что я не обязан контролировать её действия. — всё это говорю ровно, без тени смущения и добавляю. — Фрея и Ингрид, кстати, тоже здесь, в Петербурге. И обе по-своему важны для меня. Что до Аннабель, она всегда будет рядом. Такова моя жизнь, Корнелия. Грязная, нелепая, запутанная. Не хочу делать вид, что она другая.

Вот так. Всё на столе. Все карты вскрыты. Бывший генерал-любовница, юная королева Британии с претензиями, две северянки с незакрытыми гештальтами. Полный набор.

Тишина.

Самая длинная в моей жизни. Длиннее, чем девять лет спячки.

Корнелия медленно откинулась в кресле.

— В нашем мире, — произносит она тоном, от которого даже я ощутил холодок, — сильный практик берёт столько жён, сколько может удержать. Это не новость для меня. Мой дед имел троих, прадед — пятерых. — Пауза. — Вопрос не в том, сколько у тебя женщин, Александр. — Она наклонила голову. Волосы скользнули по плечу. — Вопрос в том — к кому ты пришёл первым.

Вот он момент, тот самый женский намёк, по типу «кто я для тебя?». И я мог бы соврать. Мог бы сказать красивое «к тебе», и это было бы полуправдой. Потому что да, она — первая, к кому я пришёл ночью, один, через крышу. Но не первая, к кому я поехал. Но врать я не люблю, только не близким.

— Я заехал к Белому Клыку по дороге, — говорю как есть. — Фреи и Ингрид не было.

Она безотрывно смотрела мне в глаза.

— Но первая дверь, в которую я постучал ночью, твоя, Корнелия. Не Фреи. Не Ингрид. Не чья-то ещё. Потому что обещал.

Да, с опозданием в девять лет, с целым обозом проблем за спиной, с пустыми карманами. Но пришёл.

Корнелия не шевельнулась. Смотрела. Молчала. Лёд не тает так быстро. Но трещина появилась, показывая что под ледяной бронёй живое, горячее, бьющееся сердце.

Она медленно потянулась к фарфоровому чайнику. Наклонила. Тёмная струйка полилась в пустую чашку. Чай давно остыл, но разве это важно?

Поставила чашку передо мной и с только ей понятным облегчением произнесла:

— С возвращением.

Беру ту. Фарфор холодный. Чай — горький, перезаваренный. Она что, реально перезаваривала его девять лет⁈ Делаю глоток. Худший чай в моей жизни. Но почему ж пью его и пью? До конца, до последней капли. В груди странное чувство горечи вперемешку с чем-то приятным. Чёрт побери, она ждала девять лет. Для столь красивой девушки с такими возможностями, уверен, это было непростое испытание.

Опускаю испитую чашку. Смотрю на Корнелию и лезу в карман.

Она в непонятках приподнимает бровь.

Достаю маленький мешочек. Развязываю. И вынимаю кольцо.

Не золотое. Не с бриллиантом. Простое, серебряное. В моём стиле, да. Такое же обычное, как и я. Прикупил его ещё в Лондоне, когда гулял на ярмарке. Не знаю, почему, но именно оно приглянулось среди сотен вычурных.

— Корнелия, — блин, почему мой голос стал НАСТОЛЬКО торжественным. — Я опоздал на девять лет. И ты должна знать, я не буду идеальным мужем. Я сплю годами, постоянно влипаю в неприятности. У меня куча минусов. — смотрю в её распахнутые фиолетовые замершие глаза. — Но я пришёл. Как и обещал.

Мир замер. Лунный свет ночи и тот, казалось, перестал светить.

Корнелия смотрит на кольцо. На меня. И впервые за всю эту ночь, за все девять лет, её броня даёт трещину. По бледной щеке скользит слеза, следом вторая. Говорят Романовы-Распутины не плачут, врут всё.

Она протягивает руку, тем самым дав своё согласие.

— Ты опоздал на девять лет, Александр Северов, — её голос наконец дрогнул. Совсем чуть-чуть. По-женски. — Значит, будешь наверстывать.

— Наверстаю, не переживай, жёнушка.

И надеваю ей на палец кольцо.

Вот и всё, Воробей, долетался. Сказал слово девять лет назад, а его, как говорится, не поймаешь, чай не Воробей. Такой вот каламбур. Но теперь даже интересно, как мы уживемся…

Глава 4

Мы говорили, говорили и говорили. Обо всём. Куда подробнее о моей поездке в Британию. О том, что я постоянно попадаю в задницу, и Аннабель тут точно не при чём. Затем Корнелия рассказывала о своих прожитых девяти годах. О встречах с Фреей и Ингрид. О тренировках. О войне, что ещё длилась после моего ухода. О мире. О кучи брачных предложений, что ей делали. О ссорах с матерью на этой почве. О поисках Потеряева Потеряшкина Потеряшковича — то бишь меня. За окном уже светало, а мы всё болтали и болтали. Даже странно, обычно с меня не вытянешь больше трёх предложений, а я тут душу изливаю как у психотерапевта, при чём бесплатно. Никогда у них не был. Уверен, Корнелия неплохо бы так вписалась в современное общество в данной специальности. Конечно, я не жаловался на жизнь, больше с юмором, иногда она даже улыбалась.

Чай выпили. Она заварила новый, в новом чайнике, за что я мысленно поблагодарил всех Богов, иначе не выдержал бы испить ещё чайник чифира или чем был тот девятилетний отвар.