Ардан не ответил.
Эйран сказал:
— Ты дал ему кровь.
— Для сохранения линии, — холодно ответил Ардан. — Когда я ушел в тень, нужно было закрепить старшее право.
Кай резко сказал:
— Ты отдал кровь Морвену и еще смеешь говорить о роде?
— Я делал то, что слабые не способны понять.
Марина тихо произнесла:
— Мариус использует вашу кровь не для сохранения линии. Он перепишет вас так же, как переписывал женщин. Только вы до последнего думали, что подчиняете его.
Ардан посмотрел на нее.
И в этот миг она увидела: он понял.
Не полностью. Не признал. Но понял возможность.
Для человека вроде Ардана это было хуже удара.
Быть не хозяином заговора, а инструментом.
— Я иду, — сказал он.
— В цепях клятвы, — ответила Марина.
В зале снова стало тихо.
Ардан медленно улыбнулся.
— Ты хочешь надеть цепи на старшего дракона?
— Нет. Я хочу не умереть от вашей гордости внизу.
Эйран сказал:
— Цепи.
Гарт дал знак стражникам. Те колебались, но леди Хольм сказала:
— Совет требует ограничения спорного участника до конца угрозы.
Ардан не сопротивлялся.
Это Марине не понравилось.
Он позволил надеть на руки серебряные браслеты с клятвенными нитями, как человек, который заранее знает: настоящие цепи не на запястьях.
Селесту тоже повели.
— Нет, — резко сказал Эйран.
Марина повернулась к нему.
— Да.
— Она опасна.
— Именно поэтому она должна быть там. Она знает, что Мариус обещал ей. И знает, чего боится.
Селеста подняла голову.
— Я не помогу тебе.
— Вы поможете себе.
— Я вам не верю.
— А я вам тем более. Значит, отношения честные.
Ферн подошел к Марине с плащом.
— Вы никуда не идете.
— Иду.
— Нет.
— Мастер Ферн…
— Ваше тело не выдержит.
— Вы дадите что-нибудь, чтобы выдержало.
— Вы просите яд под видом лекарства.
— Я прошу час.
Ферн смотрел на нее долго.
Потом зло вытащил из сумки маленький флакон.
— Три капли. Не больше. Даст силу на короткое время, потом рухнете так, что даже ваша упрямая душа не сможет спорить.
— Подходит.
— Ничего не подходит! Все ужасно!
Она выпила.
Горько.
Потом горячо.
Потом мир стал резче: лица, звуки, холод в стенах, удары Сердца. Сила не вернулась, но тело перестало разваливаться прямо сейчас.
Ферн проворчал:
— Я себя за это возненавижу.
— После победы.
— После победы я уйду в деревню лечить коз.
— Они тоже будут спорить.
— Зато честнее.
К Сердцу пошли не все.
Эйран, Марина, Кай, Гарт, Ферн, Орден с малой книгой записи, Ровена, Ардан в клятвенных цепях, Селеста в цепях, Валер Морвен, леди Хольм, архимаг Кроу и Авелла Райн как свидетели Совета. Лорд Тарс остался наверху под надзором стражи — слишком явно дергался при каждом упоминании Морвенов.
Путь вниз был уже знаком Марине, но теперь замок изменился.
Белые трещины ползли по стенам. Не везде. Местами. Как жилы болезни. Из некоторых шел ледяной туман. Где-то за камнем шептали голоса — неясные, женские, мужские, детские. Сердце било часто, неправильно, то глухо, то резко, будто его сжимала чужая рука.
Селеста шла молча.
Ардан — тоже.
Валер Морвен смотрел по сторонам с видом человека, который оказался в музее собственной семейной вины и находил экспозицию занятной.
Марина держалась за трость.
Эйран шел рядом, но не касался, пока она не попросит. Это тоже было делом. Маленьким, трудным для него, но делом.
— Что будет, если Мариус откроет чашу? — спросила она у Валера.
Он ответил не сразу.
— Зависит от того, какую формулу он использует.
— Худший вариант.
— Он привяжет Сердце не к роду Дрейкхолд, а к линии Морвен-Вирн через поврежденную супружескую клятву. Все носители действующей клятвы станут источниками подпитки.
— То есть?
Авелла Райн тихо сказала:
— Эйран, Ливия… Марина, возможно Селеста, если ее успели вписать как замену, и Ардан через старшее право. Их сила будет тянуться в Сердце до тех пор, пока новая формула не закрепится.
— А потом?
Валер Морвен спокойно сказал:
— Кто-то выживет. Кто-то нет.
Селеста дернулась.
— Он обещал, что я стану хранительницей.
Валер посмотрел на нее почти с жалостью.
— Мариус обещал вам роль красивой двери. Не хозяйки дома.
Селеста побледнела.
— Вы лжете.
— Возможно. Но вы же любите проверять через боль других.
Эйран резко сказал:
— Довольно.
Марина посмотрела на Селесту.
Впервые та была не ядовитой соперницей, не плачущей актрисой, не женщиной, которая наслаждалась чужим унижением.
Она была испуганной дочерью человека, для которого тоже оказалась расходной вещью.
