Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Джамшид замер. Его лицо, до этого тёмное от гнева, вдруг стало неестественно бледным. Он смотрел на меня, но, казалось, видел не моё лицо, а те далекие тени прошлого, которые я так безжалостно извлекла на свет. Больше он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь. Я смотрела в спину уходящему Джамшиду, пока его силуэт не растворился в тени кипарисов. Мои пальцы, сжимавшие край накидки, мелко дрожали.

«Ну, вот и всё, Люся. Ты либо только что спасла себе жизнь и остановила братоубийственную войну, либо сама накинула себе петлю на шею.», — пронеслось в голове.

Я опустилась на мраморную скамью, чувствуя, как ноги стали ватными. С точки зрения логики я совершила самоубийство. Пленница, полностью зависящая от милости захватчика, не имеет права вскрывать его душевные нарывы. Она должна льстить, молить о пощаде или молчать. А я, растравив воспоминания, заставила принца задуматься... Если в Джамшиде победила Махд-и-Муаззама, та холодная, властная часть его натуры, которую взрастила мать, то к закату за мной придут палачи. Принц не простит мне того, что я увидела его слабость. Мужчины такого склада убивают свидетелей своего позора. «Мы на краю, маленький мой, — подумала я, положив руку на живот. — Я поставила всё на то, что человечность внутри принца сильнее, чем его амбиции. Теперь нам остается только ждать, что победит в нём: жажда власти или невыносимая тяжесть предательства.».

Глава 79

Ночь опустилась на военный лагерь тяжёлым душным бархатом. Снаружи, за плотными полотнами императорского шатра слышалось редкое ржание коней, перекличка при смене караула да завывание горячего ветра, треплющего знамёна.

Внутри шатра царил полумрак. Масляные лампы отбрасывали длинные пляшущие тени на стены, обтянутые тёмно-синим шёлком с золотой вязью. Арсалан не спал. Он стоял над огромным столом, на котором была расстелена карта империи, прижатая по углам золотыми кубками. Но взгляд Повелителя скользил по линиям рек и гор, не видя их. Перед ним стояло лицо Налини. Образ жены преследовал Арсалана, накладываясь на планы сражений. Он чувствовал себя натянутой до предела тетивой, готовой лопнуть в любой момент.

Полог шатра откинулся, впуская внутрь запах костров. Вошедший стражник замер, не поднимая глаз.

— Повелитель, гонец из дворца.

Арсалан медленно поднял голову. Новости в такой час не бывают добрыми.

— Пусть войдёт.

Стражник нырнул за полог, и сразу же в шатёр вошёл человек в дорожном плаще, покрытом пылью. Он сбросил капюшон, и падишах удивлённо воскликнул:

— Карим?

Повелитель... — парень застыл в низком поклоне.

— Говори.

— Дело государственной важности, — Карим достал из-за пазухи свиток, запечатанный сургучом. — Это письмо от Далат-хана. Он велел передать его вам лично в руки. Сказал, что промедление подобно смерти.

Арсалан принял свиток, сломал сургуч и развернул бумагу. Глаза повелителя жадно впились в строчки, написанные рукой преданного евнуха. По мере того как он читал, кровь отливала от его лица. Гнев, холодный и страшный, поднялся в падишахе разрушительной волной. Пальцы сжали бумагу с такой силой, что захрустел пергамент.

Великий Могол подошёл к одной из масляных ламп и поднёс край письма к огню. Пламя жадно лизнуло бумагу, превращая её в пепел, который медленно осыпался на дорогой ковёр. Повелитель смотрел на огонь, и в его глазах плясали те же беспощадные отблески.

Когда догорел последний клочок, он подошёл к столу, взял чистый лист, обмакнул калам в чернильницу и начал писать. Закончив, Арсалан свернул свиток, капнул на него красным воском и, не дожидаясь, пока тот остынет, вдавил свой перстень-печатку. После чего падишах протянул свиток Кариму.

— Передай это Далат-хану.

— Слушаюсь, Повелитель, — Карим взял письмо и спрятал под одежду.

Арсалан на мгновение сжал плечи юноши и посмотрел ему в глаза.

— Поезжай. Пусть ночь укроет тебя своим плащом, а ветер даст коню крылья. Твоя жизнь сейчас важнее моей. Храни тебя Аллах, Карим.

Молодой человек поклонился и, откинув полог, растворился в темноте. В шатре воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском фитилей. Она навалилась на плечи Могола свинцовой тяжестью.

Он медленно опустился на парчовые подушки, бессильно уронив руки на колени. Взгляд падишаха устремился в пустоту, минуя стены шатра, туда, где в ночной тьме змеились интриги, куда более опасные, чем открытый бой.

Персы... Арсалан скривил губы в усмешке. Он всегда знал, что Сефевиды — мастера изящной лжи, но то, что они затеяли сейчас, переходило все границы. Значит, персы решили устранить его?

— Что ж, пусть попробуют, — прошептал Повелитель. — Пусть точат кинжалы. Они забыли, что охотиться на тигра — это не то же самое, что расставлять силки на зайцев.

Арсалан откинул голову назад, прикрыв глаза. Персы думают, что держат в руках сердце Империи Великих Моголов, заключив священный союз. Глупцы. Высокомерные слепые глупцы.

«Вы пьёте вино победы из кубка, у которого нет дна.», — подумал Арсалан, представляя лица персидских «союзников» в тот момент, когда правда выйдет наружу. Это будет не просто поражение. Это будет крах их чести. Когда он вернётся, реки позора потекут до самого Исфахана. То, чем сейчас гордится Шахрияр, что считает своим главным достижением и гарантом власти над Моголом, обернётся грязной шуткой, над которой будут смеяться на базарах. Величайший обман, который они приняли за чистую монету, станет клеймом…

Мысли падишаха прервал шорох открываемого полога. Мгновенно сбросив оцепенение, Арсалан открыл глаза. Перед ним снова стоял стражник.

— Что такое? — с лёгким раздражением спросил Могол.

— Повелитель, к вам снова гонец.

Брови Арсалана взметнулись вверх. Эта ночь, казалось, решила испытать его на прочность, швыряя одну новость за другой.

— От кого гонец? — спросил он, поднимаясь с подушек. Сердце ударило в ребра тяжёлым молотом.

— От раджи Манвара, мой господин, — ответил стражник.

В голове падишаха мгновенно вспыхнула единственная и самая страшная мысль: «Неужели что-то случилось с его бегум?».

— Зови!

Буквально через минуту в шатёр вошёл гонец. Это был высокий раджпут с пышными подкрученными усами, одетый в дорожную одежду. Он молча опустился на одно колено, достал из потёртой кожаной сумки свиток и протянул его Повелителю.

Взяв послание, падишах отпустил гонца коротким кивком. Свиток жёг ладонь. Почему-то именно сейчас Арсалану стало по-настоящему страшно. Он медленно, словно оттягивая неизбежное, сорвал печать и развернул бумагу. Глаза Могола пробежали по строкам, и с каждым словом мир вокруг него осыпался, словно песочный бархан.

«Приветствую тебя, Великий Падишах, Повелитель Мира.

Пишу тебе эти строки, как отец, чьё сердце разорвано на части. Горе пришло в мой дом. Тень его накрыла и твой престол. Моя дочь, твоя законная супруга и свет моих очей, Налини покинула дворец в окружении охраны и верных слуг. В ущелье на них напали. Это не были обычные разбойники. Мои люди нашли на месте побоища тела верных воинов, изрубленные с особой жестокостью. Среди мёртвых оказалась и бедная Фатима, верная служанка моей дочери. Но самой Налини там не было. Зять мой, я уверен, что это дело рук Сефевидов. Моя дочь исчезла, и я молю всех богов, чтобы она была жива. Да хранят боги твой меч и твой разум в этот тёмный час.

Раджа Кайрав Сингх Манвар».

Свиток выпал из рук Арсалана. Он пошатнулся, словно получил удар, и, тяжело дыша, опёрся обеими руками о стол. В шатре стало невыносимо тесно. Воздух казался вязким, как кисель. Яростный рык вырвался из горла Повелителя, и он одним движением смахнул со стола карту.

Первым порывом было желание вскочить на коня, вернуться во дворец и лично вырвать сердце из груди Шахрияра. Немедленная месть казалась единственным лекарством от той боли, что разрывала его изнутри. Но разум Арсалана ледяным душем остудил этот жар.