Последняя жена (СИ) - Лерн Анна

Повелитель сжал голову руками. Если он убьет Шахрияра — это будет конец империи. Персидский корпус, который сейчас числится союзником и стоит плечом к плечу с его воинами, мгновенно развернёт свои мечи. Дружеский стан превратится в кровавое месиво. Вместо того чтобы идти на врага, он получит гражданскую войну внутри собственного лагеря.

«Враг станет вдвое сильнее, — билась в его голове мысль. — Джамшид, мятежные эмиры и Сефевиды объединятся против меня. И тогда мою бегум уже ничто не спасёт.».

Могол поднял голову. Лицо его изменилось: черты заострились, губы сжались в тонкую линию. Глаза стали похожи на два тлеющих угля на пепелище. В них больше не было смятения, только страшная воля хищника.

— Они думают, что я сломлен, что я буду метаться, как раненый зверь… — Арсалан медленно выпрямился, расправляя широкие плечи. — Персы забыли, кто такие Великие Моголы. Проклятые Сефевиды — всего лишь мотыльки, летящие на пламя моей ярости…

Глава 80

Шаги Джамшида гулко отдавались в длинных мраморных коридорах дворца, распугивая слуг, которые вжимались в стены при виде искажённого лица господина. Ему не хватало воздуха. Принц рванул ворот своего кафтана. Верхняя пуговица с треском отлетела и покатилась по полу. Джамшид остановился и, тяжело дыша, опёрся рукой о холодную колонну. Внутри всё переворачивалось.

— Я сын падишаха! — прошептал принц, но это не принесло облегчения. Он всё равно чувствовал себя вором, пробравшимся в чужой дом. Разве трон стоит того, чтобы вечно видеть в зеркале убийцу?

— Что с тобой, свет очей моих?

Джамшид вздрогнул и поднял глаза. Перед ним стояла Махд-и-Муаззама. Мужчина улыбнулся, но присутствие матери сейчас давило тяжелее могильной плиты.

Медленно подойдя к сыну, она пристально всматриваясь в его лицо.

— Твой лик мрачнее грозовой тучи, сын мой. Что тревожит твоё сердце в час нашего триумфа?

— Триумфа, матушка? — хрипло спросил он. — Или великого греха? Я иду против крови. Я предаю Арсалана, который никогда не желал мне зла. Я не хочу этой войны. Я не хочу быть братоубийцей.

В коридоре повисла тишина. Махд-и-Муаззама не изменилась в лице, ни один мускул не дрогнул на её фарфоровой коже. Она лишь чуть прищурила глаза и коснулась щеки сына.

— Я так понимаю, что ты говорил с бегум своего брата? — проворковала она. — Мой лев, неужели эта девчонка затуманила твой разум своими лживыми речами?

Махд-и-Муаззама приблизилась вплотную к сыну, заставляя его смотреть прямо в глаза.

— Вспомни, Джамшид. Вспомни, как Арсалан смотрел на тебя свысока, когда вы были детьми. Вспомни, как отец всегда выбирал его, а ты стоял в тени, глотая слёзы обиды. Разве Арсалан жалел тебя тогда? Разве он уступил тебе хоть крошку внимания падишаха? Ты хочешь снова стать тенью? Хочешь всю жизнь кланяться ему и подбирать объедки с его стола? Или ты, наконец, станешь мужчиной и возьмёшь власть? Трон принадлежит сильнейшему, сынок.

Джамшид вдруг отшатнулся от руки матери, словно от раскалённого железа.

— Объедки? — процедил принц — Ты говоришь об объедках, матушка? А кто кормил меня ими все эти годы, если не ты?

Махд-и-Муаззама замерла. Её брови удивлённо взлетели вверх, рука застыла в воздухе.

— Не смей повышать на меня голос, — прошипела она. — Я делаю всё ради твоего величия!

— Ради моего? Или ради своего? Ты всегда говорила, что отец любил Арсалана больше. Ты вбивала мне это в голову с колыбели! «Арсалан лучше, Арсалан сильнее, Арсалан украл у тебя любовь отца...». Но знаешь, что помню я?

Принц шагнул к матери, и она невольно отступила назад.

— Я помню, как Арсалан учил меня держать меч. А когда я заболел лихорадкой, и лекари уже шептались о саване, кто сидел у моей постели трое суток? Это был Арсалан! Он держал за руку, когда меня колотил озноб, и рассказывал сказки, чтобы я не боялся темноты. Помнишь ту охоту в горах, когда конь понёс меня к обрыву? Брат бросился наперерез, рискуя разбиться насмерть, лишь бы схватить поводья взбесившегося скакуна! Арсалан всегда был моим щитом! А я позабыл об этом… Так в чём сила? В том, чтобы ударить в спину? В том, чтобы похитить беременную женщину? Бегум Арсалана права. Это не путь падишаха. Это путь шакала. Войны между нами не будет. Пусть лучше Повелитель казнит меня за предательство, чем я буду жить с твоим ядом в венах! Вечером я отправлю гонца в стан Повелителя. Пусть мой калам начертает слова истины. Я напишу ему: «Брат мой, великий падишах! Кровь предков в моих жилах воззвала к чести раньше, чем сталь коснулась плоти. Я складываю знамя мятежа к твоим ногам. Пусть наши мечи останутся в ножнах, а гнев твой падёт лишь на мою голову, ибо грех предательства лежит только на мне. Твоя бегум в безопасности. И ни один волос не упадет с её головы. Я жду твоего суда, а не твоей крови.».

Джамшид резко развернулся, чтобы уйти, но ледяной голос матери остановил его:

— Ты думаешь, что спасаешь свою душу, Джамшид? — Махд-и Муаззама тихо, почти по-змеиному рассмеялась. — Ты лишь подписываешь смертный приговор всем нам. Веришь, что Арсалан простит? Ошибаешься… он уничтожит тебя.

Джамшид не обернулся.

— Пусть уничтожит. Это будет честная смерть. В отличие от той жизни, которую ты мне предлагаешь.

Принц скрылся за углом, и Махд-и-Муаззама осталась стоять в пустом коридоре. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. Ногти женщины впились в ладони, а в глазах вспыхнул почти безумный огонь.

— Ничтожество, — прошептала она. — Ты думаешь, что можешь просто выйти из игры, сын?

Конечно, Арсалан примет мир. И она станет лишней… старой женщиной, которую в лучшем случае сошлют в дальний дворец доживать свой век в забвении.

Если нельзя заставить Джамшида хотеть войны, нужно сделать войну неизбежной. Арсалан мог простить мятежного брата. Он мог простить жажду власти. Но он никогда, ни при каких обстоятельствах не простит вреда, причинённого его женщине и нерождённому ребенку. Если кровь раджпутки окропит этот дворец, Арсалан не будет слушать оправданий. И тогда у Джамшида не останется выбора: ему придётся обнажить меч, чтобы просто выжить.

Махд-и-Муаззама вернулась в женскую половину дворца не как проигравшая мать, а как хищник, который почуял запах крови. Она приказала евнуху узнать, где сейчас её сын, и принялась мерить комнату нетерпеливыми шагами.

Прошло совсем немного времени, когда посланец вернулся.

— Шахзаде в молельной комнате, Великая Госпожа.

— В молельной комнате, значит? В какой из них? — Махд-и-Муаззама бросила на евнуха быстрый взгляд.

— В самом дальнем крыле восточного павильона. За тремя садами. Шахзаде приказал страже выставить кордон. Никто не должен входить пока господин там.

— Иди, — бросила она евнуху, отворачиваясь, и как только за ним закрылась дверь, зло произнесла:

— Ты хотела стать совестью моего сына, дочь Иблиса? Стань же его проклятием...

Махд-и Муаззама позвала старую служанку своей сестры и тихо сказала:

— Иди к конюшням. Найди там Рустама. Скажи, пусть придёт к задним воротам конюшни, туда, где выгуливают больных жеребцов. И чтобы ни одна живая душа не видела даже его тени!

Рустам был сыном одного из бывших охранников. Огромный, косолапый, с изуродованным в юности лицом, он не нашёл места в регулярной гвардии из-за своего дикого нрава. Он обладал чудовищной физической силой. Поговаривали даже, что Рустам может сломать шею быка голыми руками. Махд-и-Муаззама пристроила его при себе, за что тот был ей предан как собака. Для него Великая Госпожа была божеством, спустившимся на землю, единственной, кто проявил к нему подобие милости.

Через четверть часа Махд-и-Муаззама, накинув на плечи шаль, уже стояла в тени каменной арки конюшен. Запах навоза, сена и пота животных бил в нос, но она даже не поморщилась. Из-за угла показалась большая фигура Рустама. Слуга встал перед женщиной на колени.

— Моя жизнь принадлежит вам, Великая Госпожа. Исполню всё, что пожелаете.