Хранитель Замка. Дилогия (СИ) - Молотов Виктор

Сектор 4: запас прочности достаточен.

Демонтаж несущего контура: разрешён.

— Рискуете, Виктор Александрович, — Степаныч смотрел на стену, и хмурился сильнее обычного. — Может, всё-таки подождать? До конца западной башни всего ничего осталось. Освобожусь, сделаем с разгрузкой, по-людски.

— Я хорошо крепил. Можешь убедиться.

Бригадир вынул из сумки тёмный брусок с риской и повёл вдоль швов. Смотрел долго, дважды возвращался к перемычке.

— Вообще-то… должна выдержать, — признал он с неохотой. — Но вероятность, что что-то пойдёт не так, есть всегда, Александрович. На любом демонтаже.

— Понимаю. Работаем.

Мы проговорили риск, и мы его приняли. Вслух, при свидетелях: на стройке это и называется решением.

Дальше пошла работа. Несущий контур сидел в кладке закладными артефактами, и каждый предстояло откопать и отключить. Я бил, где показывал Степаныч, и выбирал крошку. Бригадир страховал клиньями и принимал камни.

Первый артефакт показался из гнезда через двадцать минут: чёрный, гранёный, в остывающих рунах.

«Начальник, — Тихон приподнял голову с кучи. — Камень пахнет старым огнём. Очень старым. Осторожнее с ним».

— Принято, — вполголоса ответил я и передал камень Степанычу на вытянутых руках. — Как их отключать?

Степаныч молча полез в карман и достал штуку, похожую на маленькую подкову. Приложил к артефакту. Руны мигнули и погасли, все разом.

— Что это? — Альбина вытянула шею.

— Дезактиватор, — легко ответил бригадир и убрал подкову обратно.

Второй артефакт. Третий. Работали мы молча, в четыре руки.

Стена стояла, пропитанная моей неделей до последнего шва, и я чувствовал её ладонями сквозь перчатки: сектор держал нагрузку сам, без узла.

Альбина вела счёт вслух:

— Четвёртый отключён!.. Пятый!

Старик на табурете кивал каждой цифре. Каска сползала, он её поправлял и продолжал кивать.

Шестой, последний, погас под подковой, и Степаныч выпрямился.

— Всё. Контур мёртв, — сообщил он.

Я стянул перчатки и подошёл к нише. Такое проверяют голой ладонью.

Провёл вдоль границы.

Воздух не отозвался. Ни ряби, ни гула, который Ефим полтора века слышал грудью. Приёмку я провёл по всей ширине проёма, дважды.

— Чисто, — сказал я. — Выходи.

Ефим не двинулся.

Он смотрел на границу, которой больше не было, и пальцы его мяли обложку сборника. Полтора века эта линия была краем его мира, и переступать край он учился заново, прямо сейчас, у нас на глазах.

— Ну же, юноша, — тихо сказала Эльза. — Один шаг. Мы все его когда-то делали.

Потом он поплыл вперёд. Медленно, по сантиметру. Граница осталась позади, и Ефим завис над брусчаткой двора. Снаружи. Впервые за сто шестьдесят восемь лет.

— Есть! — выдохнула Альбина и вскинула руки.

— Получилось… — прошептала Эльза.

Степаныч рядом со мной окаменел.

Бригадир смотрел на сборник анекдотов, который плыл по воздуху через двор. Открыл рот, закрыл, покосился на меня. Я сделал вид, что ничего особенного не происходит. Краев на своём табурете подался вперёд, и каска съехала ему на брови: старик тоже видел только книжку, летящую над камнями.

И тут книжка упала. Глухой шлепок о брусчатку разнёсся по притихшему двору.

Ефим этого будто не заметил.

Он смотрел на свои руки. Сквозь пальцы шёл свет, тёплый и золотой, и поднимался выше, к плечам.

— Молодой человек! — Генрих Карлович выступил вперёд и развернул невидимый свиток голосом. — По случаю вашего освобождения позвольте огласить приветственный адрес от лица библиотечного фонда и лично…

— Свобода…

Ефим его не слушал.

Улыбка у него вышла во всё лицо.

И в следующий момент яркая золотая вспышка ударила по глазам, беззвучная и мягкая.

Когда я проморгался, Ефима не было.

Над двором таяли последние искры.

Генрих Карлович стоял с открытым ртом, и приветственный адрес умирал у него на губах. Эльза медленно опустила чашку. Конрад поднял забрало и смотрел в небо, туда, где искр уже не было. Мартин тоже смотрел вверх.

Альбина прижала обе ладони ко рту.

Краев медленно поднялся с табурета. Каску он снял и держал её обеими руками, у груди, глядя в небо над двором.

Сборник анекдотов лежал на брусчатке обложкой вверх, и никто не двигался с места. Поднять его не решился ни один из нас.

— Александрович, — хрипло сказал Степаныч, глядя туда, где только что висела книжка. — Это что сейчас было?

Глава 12

Осознание приходило медленно. Видимо, так и выглядит настоящая смерть. Не костями в нише, не могилой под липой. Вот так: золотой вспышкой, после которой становится непривычно тихо.

— Ушёл Ефимка… — печально произнёс Генрих Карлович.

Полицмейстер опустил взгляд к брусчатке, туда, где лежал сборник анекдотов. Мой взгляд метнулся следом.

Я подошёл и поднял книжку.

Зачитанная до дыр, с разбухшими от перелистываний страницами, с обложкой, потёртой до белизны по углам. Тысяча номеров, каждый исполнен сотни раз, чужими голосами.

Теперь это обычная старая книжка.

Степаныч всё ещё смотрел на меня с поднятой бровью, и вопрос его висел в воздухе с той самой хриплой фразы.

— Один из призраков, — ответил я. — Смог уйти на тот свет.

Бригадир осмыслил. И широко улыбнулся.

— Так отлично же! Меньше сущностей — меньше проблем.

Он усмехнулся, довольный простотой мироустройства, и явно был готов вернуться к работе.

Я лишь покачал головой.

Хотя в чём-то бригадир был прав. На его весах всё сходилось: минус одна сущность, минус одна строка забот, коих в этом замке немерено. Чистая бухгалтерия.

У остальных весы были устроены иначе.

Краев так и стоял у своего табурета с каской в руках. Видеть он мог только вспышку и упавшую книжку, и продолжал молчать. Хотя глаза его стали шире.

Альбина с каменным выражением лица застыла. Непривычно было видеть её такой: обычно она не может устоять на месте.

Конрад стоял у стены по стойке караула. У военных на такие случаи есть готовая форма, и рыцарь нёс её молча.

— Последний раз добровольный уход я видела почти триста лет назад, — Эльза сказала это, глядя туда, где растаяли искры.

Мы все придвинулись ближе, не сговариваясь. Даже Мартин встал у края двора.

— Моя дальняя родственница гостила тогда в замке целое лето, и свадьбу её внучки играли здесь же, в главном зале. С ними приехала гувернантка. Старая, из тех, что остаются при семье и после того, как выросли дети. Своих у неё не случилось, чужие стали своими. Умерла она от старости и от болезни, в своей постели, в окружении семьи.

Эльза помолчала.

— Никто к её смерти руку не прикладывал. В отличие от наших.

И она оглядела Конрада, Мартина, Генриха Карловича.

Пауза висела длинная. Где-то на лесах перекликалась бригада, у ворот хлопнула дверца машины, и обычные звуки стройки шли мимо нашего круга, не задевая его.

Я стоял очень тихо и складывал услышанное в копилку.

Фраза была брошена вскользь, на выдохе, и весила она больше всей моей дефектной ведомости. К чьим смертям здесь прикладывали руку? Полицмейстер, умерший, по его словам, от дурной привычки? Рыцарь? Палач?

— Обычно после таких смертей уходят сразу, — Генрих Карлович откашлялся и увёл разговор в сторону. — Но ваша гувернантка, помнится, вы говорили, задержалась. Почему?

— Дождалась свадьбы внучки. — Эльза улыбнулась, и чашка в её руке замерла. — Не родной, разумеется. Той девочки, которую она вырастила первой, а потом растила её дочь. Гувернантка хотела увидеть, что малышка выходит за достойного человека. Мы смотрели вместе. Она стояла у колонны, там, где стояла бы родная бабушка, и улыбалась.

Лицо графини менялось на глазах. Воспоминание трогало её до глубины всего, что осталось у неё после смерти, и на секунду мне показалось, что Эльза сейчас заплачет.