Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Фосс?.. Что ты…

На этот раз уже я поцеловала волшебника, вложив в поцелуй смесь мощи, гнева и желания, одновременно чувствуя, как заклинание Другого королевства начало вытягивать из него силы, разрушать изнутри.

«Живи, дурак, живи», — бешено думала я. У меня получилось. У меня должно было получиться. Я его не отпущу. Наконец Сильвестр ответил мне поцелуем, и я почувствовала, что он улыбается. Когда наши губы разъединилась, я оторвала взгляд от волшебника и посмотрела вниз. Заклятие Другого королевства совершало свою опустошительную работу над волшебными делателями.

Сестры Сильвестра одна за другой падали на камни, будто костяшки прелестного домино, и оставались лежать, прекрасно бледные и растрепанные. Наведенный королем ядовитый туман сдуло, как какой-нибудь легкий, безобидный одуванчик.

Король согнулся пополам и смешно, как марионетка, задергался. Он хотел распрямиться, но тут же тяжело рухнул на землю, словно его прихлопнула громадная ладонь.

Я представила себе, как где-то в королевстве съеживается огромное Хранилище, полное сердец, или, может быть, плесень пожирает оставшиеся экземпляры: опадают последние защитные заклинания, наложенные королем. Я надеялась, что ядовитый туман тает, мало-помалу открывая наши границы и возвращая нас в большой мир, отпуская на свободу все заключенные в нем души.

Похоже, печать действовала как чары, и никто, кроме нас с Сильвестром, — и Па — не знал, что происходит. Мы снова опустились на землю; магические силы разматывались вокруг нас, и ветер уносил их обрывки, как листья с деревьев.

Я чуть не рассмеялась от облегчения и ждала, что волшебник рассмеется вместе со мной, но в тот же миг поняла, что он умер: его губы, прижатые к моим, застыли и стали безжизненными, восковыми. Он вдруг осел на землю. Па бросился к нему, а я ощутила, как заклятие волшебника развеялось, — на этот раз навсегда, только без тех радости и легкости, которые я испытала в лесу Уточной Ведьмы. Сильвестр сделал это — благородный, бесивший меня нелепый дурак, — обменял собственное сердце на остатки моего.

Осадок, оставшийся от заклинания, обжег меня, как приступ лихорадки. Я уже подумала, что обделаюсь, но все прошло, оставив после себя слабость и пустоту.

Я была свободна — но не чувствовала себя свободной.

— Сильвестр, скотина такая! — заорала я — или попыталась заорать, глотку саднило.

Тут, заглушая мой хриплый срывающийся голос, кто-то крикнул:

— Они умерли! Они все умерли!

Толпа, освободившись от чар, ринулась вперед, обтекая нас с Па, стоявших на коленях у тела Сильвестра, словно мы были камнем в бурном потоке.

Люди не обращали внимания на короля, который в смерти казался еще более ссохшимся и бледным — он скрючился, как кукурузный початок, оставленный на солнце. Все бросились к телам женщин.

Когда рассеялись последние чары, мои односельчане кинулись прикасаться к гладким щекам волшебниц, закрывать веки их все еще сиявших глаз. Они играли с шелковистыми волосами, текучими, как вода; опасливо щупали тонкую материю одежд, благоговейно притихнув при виде лифов и юбок, которые стоили больше, чем вся наша деревня, вместе взятая.

Я видела, как люди стаскивали кольца с мертвых пальцев, как отрезали пряди волос и отрывали лоскутья дорогой ткани. В их прикосновениях чувствовалось странное преклонение — и жадное, голодное, невыносимое желание завладеть красотой, безжизненно простершейся перед ними.

В движениях людей чувствовалось и горе, и я его понимала. Красивое всегда жаль, когда оно умирает, каким бы опасным оно ни было при жизни.

Но мое горе было особым, личным: умер мой собственный драгоценный волшебник. Я, рыча по-собачьи, заслонила Сильвестра ото всех, кто желал бы потыкать его пальцем, как тыкали его сестер. Па, как в детстве, погладил меня по голове своей большой рукой.

— Так лучше, солнышко, — сказал он. — Без них мир так или иначе пойдет на поправку, даже если придется немного тяжело.

Я поняла, что Корнелий сидел у меня на плече, только когда он стал слизывать слезы с моих щек. Кот неистово, исступленно терся мне о шею, утешая по мере своих кошачьих сил. Я потянулась погладить его.

— Соболезную тебе, Фосс, — сказал Корнелий.

— Так ты разговариваешь! — Я ощутила удивление и радость. Если заклятие Дома все еще держится, то…

— Да. Но он умер, Фосс. Мне очень жаль. Смотри — и кареты еще здесь, и лошади. Похоже, некоторые чары держатся, хотя те, кто их навел, умерли.

Увяла даже слабая надежда.

— А Милли? — хрипло спросила я.

— Жива. Спит, но жива. Наверное, она еще не успела превратиться в одну из них.

Слабое утешение, но я ухватилась и за такое, иначе горе поглотило бы меня окончательно.

Мало-помалу толпа рассеялась. Я потеряла счет времени, но прошло, наверное, больше часа, прежде чем ушли последние зеваки, бросив тела волшебных делателей лежать, где лежали.

Завтра начнутся разговоры и суета, но сегодняшний день выдался таким странным и настолько изменил наш мир, что большинство односельчан, казалось мне, засядут по гостиным, глядя в пространство, может быть, с чашкой успокаивающего чая в руках.

Деревня казалась посеревшей. Я смотрела, как родители Арона с заплаканными лицами помогли ему подняться и увели домой. Так, значит, Арону выпала сомнительная честь стать последним, кого сорвали.

Ах, если бы мы успели спасти сотни других, кого король успел сорвать в этот день. Если бы люди знали, чем нам пришлось пожертвовать. Я знала, что односельчане, ставшие свидетелями произошедшего, пережили потрясение и теперь радуются, что остались живы.

Наше королевство преобразилось, стало свободным, но его ждет хаос. Нас ждут смятение и взаимные упреки, и иные будут обращены ко мне. Мне придется говорить, говорить, пока меня не затошнит от объяснений.

Мне не хотелось столкнуться со всем этим в одиночку.

Пошел дождь.

— Фосс… — сказал Па, трогая меня за плечо.

Я знала, что дома он неохотно оставит меня один на один с моим горем. Знала, что разожжет огонь, поставит чайник и примется жарить что-нибудь на плите, благо хорошие обрезки у нас не переводились.

Я была к этому не готова. Я еще не готова была начать следующую главу своей жизни.

— Иди домой, Па, — сказала я. — Я тебя нагоню. Сядь в карету, отвези Милли домой. Пусть поспит в моей кровати.

— Фосс…

— И ты иди, Корнелий. Со мной все в порядке. Честное слово. Мне просто надо несколько минут побыть одной… с ним. Пока не уберут тело.

— Хорошо, — согласился Па. — Я скоро вернусь с тележкой. Похороним его как подобает. — Он оглядел кареты и прицепы, полные банок. — И этих тоже придется похоронить. Более или менее прилично.

Я проводила взглядом Па, ковылявшего домой с Корнелием на руках, и снова уставилась на тело Сильвестра.

Он не изменился. Я долго смотрела на него. Не знаю, сколько прошло времени. Дождь превратился в морось, капли, казалось, висели в воздухе. Дождевой туман окутывал мои плечи, как шаль. Он успокаивал.

Мы с волшебником были привязаны друг к другу не одну неделю, теснее, чем влюбленные. Кто еще мог сказать, что отдал любимому свое сердце, — отдал в буквальном смысле? Часть моего сердца жила в Сильвестре и каким-то образом изменила его. А он изменил меня.

Спустя какое-то время — час, наверное, хотя мне трудно было понять, сколько времени прошло, — Корнелий прибрел назад, пробираясь через мокрую траву и брезгливо отряхивая каждую лапу. Усевшись у моих ног, он принялся умываться — бессмысленное занятие под моросящим дождем.

— Домой пойдешь? — спросил он наконец.

— Потом. Сейчас я думаю.

— Мне кажется, ему не стоило этого делать.

— Он был очень храбрым.

— Ты тоже, — заметил маленький кот.

— Знаю. — Я вздохнула. — Да что толку.

Какое-то время мы оба не отрываясь смотрели на тело волшебника. На долю секунды мне показалось, что грудь у него поднялась и опала, но мне это лишь показалось — в воздухе мерцала морось.