Там, где крадут сердца - Имз Андреа

— Ну, я домой, — сказал Корнелий. — С тобой тут ничего не случится?

— Ничего. Я скоро.

Он лизнул мне запястье — крохотный шершавый знак любви — и потрусил назад к дому. Я снова перевела взгляд на Сильвестра. Мне казалось, что какая-то часть меня умерла вместе с ним. Часть моего сердца лежала передо мной, ожидая погребения, а другая еще раньше рассыпалась в прах. Что же осталось?

Мысли вздувались в голове таким тонким пузырем, что я боялась всматриваться в него, опасаясь, что он лопнет. Пусть уплывает и где-нибудь осядет. В пузыре послышался вопросительный шепот: «Если мое сердце слилось с его сердцем, если наша связь изменила его так же, как меня, если мы, по его словам, сплелись, смешались друг с другом… Может, в нем осталось достаточно человеческого и оно оживит его?»

Да, теперь волшебные делатели уничтожены, и сотворенная королем часть Сильвестра уничтожена тоже. Но это не значит, что уничтожен он весь, целиком.

Я положила ладонь Сильвестру на грудь. Ощутила хрупкость моего бедного, обескровленного, рассеченного надвое сердца, раздробленного у меня в груди, в слишком глубокой для слез темноте. Что ж, мое сердце разбито, и носить мне его до конца моих дней. Если только…

Руку кольнуло, она стала горячей. Кожа Сильвестра под моей ладонью начала нагреваться, но он так и лежал неподвижно, и сердце не билось в ответ на мои прикосновения.

Припомнив, как несколько недель назад сама рассказывала ему, что в старых сказках поцелуй разрушает чары, я наклонилась и прижалась влажными от дождя губами к его губам. Они были такими теплыми и мягкими, что защемило сердце, но Сильвестр оставался неподвижным. Бездыханным.

— Оживай, черт тебя возьми! Оживай! — заорала я ему в лицо.

Вонзив ногти в землю, я вырвала несколько пучков травы и швырнула земляные комки, насколько хватило сил. Потом я снова осела — ноги в луже, глаза закрыты испачканными в земле руками. Я плакала так, что сопли текли не хуже слез. Ну и вид у меня, наверное, был.

И Сильвестр пошевелился.

И открыл глаза.

— Фосс, — сказал он.

Во мне в ту минуту не было ни капли романтического — мокрая, рот разинут, как у лягушки. Я утирала нос рукавом, но волшебник смотрел на меня так, будто я зажигала звезды. Он сел и причесал волосы пятерней.

Мне с трудом верилось, что он и правда вернулся. Кожа порозовела, и — может, мне это показалось? — лицо слегка потеряло в своем совершенстве. Оно оставалось прекрасным, но больше не было нечеловечески красивым.

Все сверхъестественное ушло. Нос был кривоват, как будто его много лет назад сломали и он неправильно сросся. На носу и щеках россыпь веснушек, которые я прежде не замечала, а ведь заклинание заставило меня запомнить его лицо в подробностях.

Сильвестр поднес ладони к лицу и стал рассматривать их.

— Ты живой, — глупо сказала я.

— Похоже на то. — Он повернул руки и изучил их с тыльной стороны. — Я… чувствую себя по-другому.

— Ты и выглядишь по-другому, — сказала я.

Сильвестр взял меня за руку, и даже кожа его показалась мне больше похожей на человеческую — теплая и слегка влажная.

— Они умерли? — спросил он.

— Да. Все получилось. — Я до боли широко улыбалась.

— Милли?

— Жива. У нас все получилось. Она невредима.

— Ты все еще во власти заклятия? — спросил Сильвестр.

— Нет. — На всякий случай я произвела быструю внутреннюю ревизию. — Нет. Оно как будто исчезло, когда ты… умер. Или что там с тобой произошло. Исчезло и не вернулось.

— И это значит…

Не договорив, Сильвестр неуверенно наклонился ко мне. Я придвинулась и поцеловала его. От него пахло дождем и простым человеческим потом, а еще он был горячее, чем прежде.

Когда мы оторвались друг от друга, Сильвестр улыбнулся мне. Передний зуб кривоват. Передо мной теперь сидел не волшебник — а просто…

— Сильвестр, — сказала я.

— Сколько времени я… спал?

Вспомнив его поступок, я изо всех сил ударила его по руке.

— Зачем ты это сделал? Мог бы сказать мне.

Он с удивлением схватился за руку, по которой я его ударила, — будто никогда прежде не чувствовал боли.

— Я не мог тебе ничего сказать. Ты бы тогда не позволила мне сделать то, что надо было сделать.

— Дурак ты, дурак. Без меня все равно бы не получилось.

— Да, теперь понимаю.

— Ты умер.

Я сердито уставилась на него и снова заплакала. Потом я почувствовала на плечах теплые ладони. Сильвестр привлек меня к себе.

Как хорошо, что он здесь, что я могу на него злиться. Сильвестр дал мне выплакаться и подождал, пока я самым неромантичным образом высморкалась.

— Каким теперь станет мир? — спросил он.

— Главное — это будет мир без короля, — сказала я. — Если только ты после смерти отца не захочешь сам стать королем. Хотя не знаю, одобрят ли люди, если у власти окажется еще один волшебный делатель.

— Я не хочу быть королем, — поспешно сказал Сильвестр. — К тому же я теперь вряд ли волшебный делатель.

Я увидела в луже знакомый силуэт. К нам направлялся Па с Корнелием на плече.

— Давай лучше скажем ему, что как ты ни старался — все равно остался жив, — предложила я.

— И что ты навеки со мной.

— Похоже на то, — согласилась я.

Сильвестр улыбнулся и снова поцеловал меня, и наш поцелуй длился долго.

***

Как и говорил Корнелий, многие заклинания не рассыпались после смерти волшебных делателей, которые их наложили, — так же как и картина не исчезает после смерти написавшего ее художника.

Преграда, сотворенная королем, все еще мерцает вокруг нашего королевства, но, оставшись без постоянной подпитки из сердец, она начала понемногу рассеиваться и исчезать. И каждый раз вместе с очередным слоем освобождается еще несколько томившихся в ней душ.

Настанет день, когда все они окажутся на свободе и уплывут туда, куда намеревались отправиться до того, как король поймал их в свою волшебную паутину. Меня утешает мысль о том, что Дэв, Колин и прочие Зацепленные наконец обретут покой.

Вскоре после смерти короля мы сумели передать новости Уточной Ведьме и жителям Другого королевства. А теперь, когда туман начал рассеиваться, дальние родственники хоть и через сто лет, но смогли наконец воссоединиться.

Может быть, два королевства снова станут одним еще при моей жизни. Я до сих пор испытываю некоторую неприязнь к Уточной Ведьме: она использовала Зацепленных — и меня — в своих интересах, но понимаю, почему она это делала.

Я обещала навестить ее. Пусть объяснит, что значит быть людьми вроде нас и как моя исключительная способность сопротивляться волшебству поможет нам, пока мы строим свою жизнь заново.

Урожаи стали не такими обильными, скот перестал радовать нас неизменным здоровьем, а ведь это изобилие и завело нас под власть волшебниц, но мы неплохо справлялись.

Дети рождались в основном здоровыми, но не все; иногда, очень редко, мать или ребенок умирали во время родов, и мы принимали эти трагедии. С тех пор как наше королевство вернулось к прежнему порядку вещей, я не слышала ни слова насчет того, что кто-то уродился неправильным или был проклят.

Милли живет с нами. Мы еще не знаем ее способностей, поскольку ее перерождение в волшебницу так и не завершилось, но не пристаем к ней с вопросами.

Она плохо помнит прежнюю жизнь — и слава богу. Сейчас Милли очень занята важными детскими делами. Живет она в доме с Па, в моей старой комнате. Милли — отрада его дней, однако Па то и дело намекает, что в будущем детишек станет побольше, и при этом подмигивает Сильвестру, заставляя меня краснеть.

Корнелий не утратил способности говорить и пользуется ею часто и громко. Когда ему дают рыбу, он все еще мяукает, как обычный кот, но в остальное время считает, что издавать обычные кошачьи звуки — ниже его достоинства. Корнелий гордится тем, как хорошо владеет человеческим языком: он говорит на нем почти без акцента.

Они с Па отлично поладили и часто дремлют вместе в кресле у камина: мурлыканье и храп смешиваются в одно громкое довольное урчание.