Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

Молча подошёл к рощице, осмотрел мостки и закрыл лицо ладонями. Три переносных прогона, которые я когда‑то с такой гордостью сконструировал, лежали на земле среди шипов, и выглядели совершенно удручающе. Толстые обтёсанные колья‑ножки оказались прошиты корнями насквозь. Шипы пробили древесину, вгрызлись внутрь и намертво пришили прогоны к грунту. Если вчера вечером их ещё можно было выдернуть и переставить, то сейчас они стали частью корневой системы, и спасать тут нечего.

– Тобас… – я выдохнул, стараясь не повышать голос. – А ты вчера мостки убирал на ночь?

– Да какой смысл? – он возмутился так искренне, что на секунду захотелось ему поверить. – Я посмотрел, корни впиваются слабо. Зачем мне каждый раз тратить на это своё драгоценное время, если это бессмысленно?

– Затем, что корни за ночь впились в стойки и теперь мостки придётся переделывать! – я ткнул пальцем в прогоны, намертво вросшие в землю. – Я же объяснял, что их надо убирать! Так вот, переделывай сам, или работай без них!

– А ты не оборзел так разговаривать? – Тобас сжал кулаки и шагнул ближе, загородив собой полнеба. Тёмные глаза сузились, скулы окаменели, и голос упал на полтона, до угрожающего полушёпота. – Мы вообще‑то в лесу, до деревни далеко, и пожаловаться кому‑то ты не сможешь.

Ага, выделывается перед девчонками. Ну конечно, при свидетелях он заводится втрое быстрее, это я уже усвоил. Только вот на меня подобные номера перестали действовать примерно на второй день нашего знакомства.

– А ты, придурок, сильно подумал, когда их сюда притащил? – я даже не моргнул. – А если зверь выйдет? – кивнул в сторону девушек, которые при слове «зверь» заметно побледнели. – Этих бегом отсюда, их здесь быть не должно. А мостки переделай сам.

– Я тебе что, работяга какой‑то? – Тобас выпрямился и расправил плечи, отчего стал казаться ещё шире. – Я практик! Да, попросили меня рубить особые деревья, это я могу и не спорю, что лучше меня мало кто справится, и для деревни это важно. Но мостками сам занимайся. Твоё дело сделать так, чтобы мне было удобно работать!

– Значит, тебе будет удобно ходить по шипам, – я пожал плечами и указал лопатой в сторону ручья. – Мне надо сходить вон туда. Как вернусь, чтобы посторонних здесь не было. Нечего устраивать из важной стройки балаган. А железные деревья добывай как хочешь, если их не будет, объясняться станешь с Хоргом, Борном и своим отцом.

Он открыл рот, собираясь ответить что‑то ещё, но я уже развернулся и потопал к ручью, закинув лопату на плечо. Топор поддал рукояткой по бедру, и через десяток шагов голоса на поляне остались позади.

Вот вроде только начинает казаться, что парень взялся за ум и захотел что‑то изменить, как он тут же с разбега влетает двумя ногами в деревенский толчок со своими попытками самоутверждения. И зачем это было? Ладно с мостками, бывает, сам могу забыть что‑нибудь, и ругаться на это бессмысленно. Ошибся, исправил молча, и никто слова не скажет.

Но зачем тащить сюда девушек? Зачем надувать щёки и играть мышцами, когда вокруг лес, полный тварей, от которых не каждый охотник уйдет живым? Хотя, если честно, не будь лес так опасен, я бы и сам привел сюда этих девиц, может даже заплатил бы за это. Потому что при них Тобас осилил вон какое толстенное железное дерево, уж очень хотел произвести впечатление. Так что их присутствие, как ни парадоксально, повышает производительность труда, причем в разы.

Ладно, ничего, молодой пока. Я по идее тоже молодой, но в душе давно не юнец, и потому могу держать эти юношеские порывы под контролем. А главное, понимаю, что делаю и ради чего. Мне в этом мире жить, и скорее всего в этой деревне, а потому каждая капля пота себя оправдает.

К ручью вышел минут через десять, стараясь не шуметь и не ломиться через подлесок, как накануне. Тогда я прочёсывал берег шумно, без оглядки, потому что не знал, что в этом ручье водится какая‑то дрянь со скверным характером. Сейчас шёл тише, прислушивался, и по сторонам посматривал куда внимательнее.

Мелкий ручей встретил знакомым журчанием, вода чуть выше щиколотки, прозрачная, с тёмным глинистым дном. Выход бурой глины обнаружился быстро, даже искать не пришлось, рыжевато‑коричневый пласт выпирал из берега, словно кто‑то вывернул наизнанку подкладку земли. Воткнул лопату, надавил ногой, и штык легко отрезал увесистый кусок.

Помял в руках, и не смог удержать улыбку. Плотная маслянистая масса без единого камушка, пальцы утопают на полфаланги, и текстура настолько однородная, что хочется просто сидеть и мять её, как ребёнок мнёт снежок, не в силах остановиться. Эх, всё‑таки хороша, даже спорить бессмысленно. Закинул в ведро добрый шмат, притопил ногой, чтобы не вывалился, и пошёл дальше вдоль берега.

Метров через двадцать копнул в другом месте, где глина проступала заметно темнее, с густым бурым оттенком, почти шоколадным. Если результаты анализа не обманут, а до сих пор они меня не подводили, то с такой глиной можно и вовсе обойтись без шамотного кирпича. Выложить внутренние стенки горна бурой глиной, обжечь как следует, и будет работать ничуть не хуже. Не так долговечно, конечно, шамот есть шамот, но на первое время хватит с запасом, а там уже горн сам себе нажжёт шамота, и проблема решится.

А если ещё подмешать железный дёготь в глиняную массу перед формовкой? Пластификатор повысит ударную вязкость, и глина перестанет трескаться при перепадах температуры, или хотя бы будет трескаться реже. Бурая глина с дёгтем из железного дерева, два материала из одного леса, оба с остаточным содержанием Основы. Звучит как начало чего‑то серьёзного.

И ведь у меня в распоряжении только одна простейшая руна накопительного типа, а сколько их вообще существует? Наверняка есть руны на прочность, на жаростойкость, на водоотталкивание, и ещё десятки видов, о которых я пока понятия не имею. Эдвин наверняка знает, но из него информацию приходится вытаскивать по крупицам, как дёготь из железного дерева. Ничего, торопиться некуда, освою для начала одну как следует, а там видно будет.

Голема в прошлый раз я встретил значительно дальше вверх по течению, но всё равно каждые несколько шагов останавливался и оглядывался. Привычка полезная, особенно когда знаешь, что где‑то поблизости бродит глиняная болванка, способная одним ударом вколотить тебя в землю по плечи. Подозрительных наплывов глины посреди ручья замечено не было, следов на берегу тоже, так что можно было копать и изучать вполне спокойно. Можно, но не расслабляясь.

Вот только в какой‑то момент спокойствие закончилось.

У самой воды, наполовину в ручье, наполовину на берегу, лежала косуля. Точнее, то, что от неё осталось. Тело изувечено настолько, что опознать животное удалось только по голове и тонким ногам, торчащим под неестественными углами. Шкура заляпана бурой глиной, кости переломаны, и переломаны не просто, а каким‑то особым усердием, каждая конечность в нескольких местах, словно кто‑то бил не ради убийства, а ради самого процесса. Трава вокруг пропитана кровью и глиной вперемешку, и от этого сочетания картина выглядела совсем уж скверно.

Нет, я не вегетарианец и идею убийства животного ради пропитания считаю вполне разумной. Охотники бьют дичь каждый день, и в этом нет ничего предосудительного, мясо кормит деревню, шкуры идут на одежду и ремни, кости перемалывают на удобрения. Круговорот жизни в отдельно взятом лесу. Но зачем было уродовать тушу так, будто от этого зависело что‑то важное? Хотя, судя по глине на шкуре и вокруг, ответ на этот вопрос я уже знаю.

Прошёл чуть дальше, и ответ подтвердился. Голем стоял неподвижно по центру ручья, опустив руки‑колотушки вдоль тела, и руна на лбу мерцала тусклым желтоватым светом. Вот только сам голем стал заметно крупнее. Вчера он доставал мне до пояса, а сейчас перед глазами стоял вполне упитанный коротышка, мне по грудь, с колотушками размером с хорошую дыню. Можно было бы подумать, что это другой экземпляр, мало ли их тут водится в этом ручье, но каменный нос на месте. Булыжник, которым я запустил ему в физиономию, так и торчал из глиняной морды, видимо, приглянулся.