Балийские рассказы - Ильбур Александра

– «Какой берег?! Его не видно!» – ее голос сорвался на истерику.– «Света, держись за меня! Дыши! Греби к берегу!» – кричала я, но слова тонули в шуме ветра и грохоте волн.

С каждой секундой океан будто становился глубже, темнее. Я чувствовала, как течение тянет нас вглубь. Под ногами уже не было ничего – только бесконечная бездна.

Внезапно, под водой, я заметила движение. Что-то огромное скользнуло под нами. Темная тень, больше нашей лодки. Сердце резко ударило в груди, дыхание перехватило.

– «Это акула?.. Скажи, что это не акула!» – Света зажмурилась, не решаясь посмотреть вниз.– «Ты видела?!» – пролепетала я, дрожа всем телом.

Я пыталась всматриваться в толщу воды, но там была только тьма. Казалось, сама бездна дышит под нами.

Вдруг раздался странный звук – высокий, пронзительный свист, похожий на зов. Я замерла. Из темноты начали всплывать тени… десятки, нет – целая стая.

Они двигались быстро, стремительно, окружая нас. Мое сердце билось так, что я слышала его сквозь рев океана. Вода вспыхнула светящимися волнами – планктон загорелся ярче, как будто ожил.

И тут я увидела их – дельфинов. Они вынырнули почти одновременно, белые брызги ослепили нас. Один из них подплыл вплотную, касаясь меня боком, словно приглашая держаться за него.

– «ДОВЕРЬСЯ ИМ!»– «Света! Хватайся за плавник!» – закричала я, задыхаясь. – «Ты уверена?»

Мы вцепились в них из последних сил. Вокруг бушевал шторм, волны били по лицу, соленая вода обжигала глаза, но дельфины вели нас, уверенно пробивая путь сквозь ревущий океан.

В какой-то момент мне показалось, что я больше не дышу. Мир стал темным, звуки исчезли, остался только глухой стук сердца в висках. И вдруг… мои ноги коснулись чего-то твердого.

Берег.Песок.

Мы выползли на мокрый песок, дрожащие, вымотанные, напуганные до смерти. Океан ревел позади нас, словно разъяренный зверь, которому не удалось нас забрать.

Света лежала на спине, хватая воздух ртом, и тихо прошептала:

– «Мы живы…»

А я смотрела на бушующие волны и не могла произнести ни слова. Только слёзы текли по лицу.

На берегу нас уже ждали – рыбаки заметили, что мы пропали. Один из них, седой мужчина с глубокими морщинами, покачал головой:

– «Девушки, зачем вы полезли в океан ночью? Это опасно. И лодка…»

Оказалось, лодка уплыла далеко в океан и её потом целый день искали. Туристическую полицию вызвали сразу. После долгого разбирательства нас серьезно оштрафовали.

Света посмотрела на меня и улыбнулась сквозь слезы:

– «Главное, что мы живы… и мы видели светящийся океан!»

– «И нас спасли дельфины… Это того стоило.»

Прошло несколько месяцев, но каждую ночь, закрывая глаза, я снова вижу ту картину:

темный океан, миллионы огоньков вокруг, и серые спины дельфинов, которые вели нас к жизни.

Кладбище лодок

На севере Бали Балийское море и оно не кричит – оно дышит. Волна приходит короткая, упругая, отступает, оставляя на черном песке стальную кромку соли. Пахнет мокрой веревкой, соленой древесиной и чем-то горьким – как будто с дальнего рифа ветер приносит вкус старых бурь.

Я шла вдоль берега между Сингараджей и Теяджакулой, где за пальмами лежат деревни с низкими дворами и крохотными семейными храмами. Здесь – не открытки. Здесь – работа: сети сохнут на бамбуковых жердях, дети спорят из-за пригара на рисе, женщины перебирают мелкую рыбу в тени, мужчины чинят двигатели, к которым море относится без сентиментальности.

И вдруг берег сделал паузу. На следующем отрезке пляжа песок был забит лодками – сбитыми с ног, вывалившимися на бок, обуглившимися от солнца, облезшими от соли. Некоторые – с расколотыми бортами, другие – еще держали форму, но в каждой доске жили трещины, как морщины на старом лице. Они лежали рядами, как выстроенные к вечеру солдаты, и стояли в тишине, которая была слишком плотной для пустого пляжа.

«Кладбище лодок», – прошептала я, хотя никто не спрашивал. Под ботинком хрустнуло что-то острое – сухая рыбья кость. Я подняла камеру: широкоугольник ловил одинаковое, как будто любой кадр мог стать чужим. Тогда я подошла ближе. У одной лодки – выцветший глаз на носу, написанный тяжелой кистью – mata, чтобы море видело путь. На борту – облупившаяся надпись: Suka Jaya- «Счастливая удача».

– Cantik?-Красиво? – спросил кто-то за спиной. Голос хриплый, теплый, как чай после ночной рыбалки.

Я обернулась. Передо мной стоял старик – сухой, как бамбук, в белой рубашке, завязанной на животе, в синем саронге. На голове – узелок черной ткани, уденг. Кожа его была цвета старого тикового дерева, глаза – неожиданно светлые. В руке – плетеная корзина с маленькой рыбой, еще блестящей.

– Красиво, – сказала я. – И страшно. Они как живые, но умерли.

Старик усмехнулся уголком рта и кивнул на лодки:

– Это не смерть. Это память. У каждой – имя, и у каждого имени – семья. Ты снимать пришла? Присядь, послушай. Сначала – слова, потом – картинка. Иначе увидишь только доски.

Мы сели на перевернутый корпус, похожий на ребро кита. Ветер принес сухую пыль песка и далеко-далеко – хрип мотора от живых лодок у следующей деревни.

– Меня зовут Маде, – сказал он. – Nelayan. Рыбак. Как отец. Как kakek, дед.

Он постучал костяшками по борту. Дерево откликнулось глухо.

– Ее сделали в восемьдесят восьмом. Тиковая сердцевина, а поперечины – албезия, она легче. Видишь бамбуковые «крылья» по бокам? Это аутригеры, чтобы не опрокидывалась. Тогда строили без чертежей: два мужчины, три недели, нож, шнур, терпение. Этой лодкой я плавал с отцом.

– Выход в три ночи. Возвращение – к девяти. Солнце здесь не щадит. Мы сдавали улов на рынках – Pasar Banyuasri в Сингараджe, в деревенских варунгах, иногда грузили в пенопластовые ящики со льдом – и через горы, к югу, в Денпасар.

Он провел пальцем по букве «S».

– Это написал мой отец. Той кистью он расписывал кайты, воздушных змеев, – улыбнулся коротко. – Представь: мы веревками тянем сеть, посередине ночи, и разговор звучит как музыка, пока руки не перестают чувствовать соль. Лодка – как дом, только движущийся.

– Почему она здесь? – я все еще не решалась снимать.

– Потому что я старый, а море любит молодых. И потому что в ту зиму сменился ветер. Angin barat – западный муссон – принес слишком много злости. Мы перевернулись в трех милях от берега, когда цепляли буй. Лодку вытащили, починили, но в ней поселилась тень. Я стал выходить реже. Потом – вовсе перестал. Пусть лежит и хранит.

Он сказал это без жалости – как о человеке, который отработал жизнь и имеет право спать.

Мы перешли к следующей. Нос выкрашен в темно синий, по борту – белые волны и две маленькие ладони, отпечатанные краской.

– Это лодка Ибу Команг, – сказал Маде. – Женщины редко ходят в море, но ее муж слег, а дети иногда голодали. Она ставила небольшую сеть на cakalang , иногда – поднимала bubu (ловушку), которую мы ставим на песчаном дне. Эта лодка пахла ее волосами – они были всегда мокрые.

Я провела ладонью по борту. Краска шелушилась, как выгоревшая ткань.

– Потом сын вырос и сказал, что будет водить туристов смотреть дельфинов у Ловины. Он купил мотор, привез наклейки с «TripAdvisor» и перестал смотреть на море как на хозяина. Команг радовалась, что он улыбается чаще, – Маде паузу выдержал длинную, – а я радовался, что когда шторм, он не выходит. Смотри: эти ладони – его и младшей дочери. Они «благословили» лодку на удачу. Лодка стояла с ними, как с глазами.

– А сейчас?

– Сейчас от Putri Laut осталась скамья у нее во дворе. Доски – крепче, чем мы думаем. Море разучивает нас, а дерево – учит.

Эта была почти целая. На носу – «глаз» с золотой точкой, на корме – треснувшее сиденье.

– Bintang Purnama – «звезда полнолуния». На ней Кадек Тамин ходил к дальнему рифу. Он не верил в приметы, смеялся над «глазами», не клал рис перед выходом и говорил, что у него «наука»: компас, эхолот, новая свеча зажигания, – Маде хмыкнул. – В тот год у дочери была metatah, обряд подпиливания зубов. Надо было заплатить жрецу, музыкантам, купить сари. Кадек продал двигатель. Думал – купит другой через сезон. Сезон был плохой. Теперь он чинит чужие мотороллеры. Говорит: «Я все равно ищу звук моря – только в других пчелах».