Балийские рассказы - Ильбур Александра

Он провел ладонью по трещине сиденья.

– Понимаешь? Лодка – это не про «богатство». Это – про возможность быть тем кто ты есть. Когда ее нет – ты все еще ты, но труднее это помнить.

– Можешь залезть, – сказал он и кивнул на «Suka Jaya».

Я осторожно переступила борт. Дерево было шершавым, как небритый подбородок. На дне – плоские камни вместо балласта, обломанная dayung – весло, рулевое перо, привязанное к борту. Пахло прелой солью и моторным маслом, уксусной кислинкой от старых рыбьих кишок. На шпангоутах виднелись затертые следы пальцев – там, где годами хватались руки. Я села на корточки и приложила щеку к дереву – как будто можно услышать море, которое в нем осталось. Доносился шум крови. Моей.

– Ложись на спину, посмотри в небо, – сказал Маде. – Вот так мы мечтаем в полдень, когда сеть мокнет и мотор молчит. Видишь облако? Оно похоже на парус. А то – на рыбу махи-махи. Когда мы были мальчишками, мы считали облака вместо цифр. Так учились ждать.

Я подняла камеру. В объектив вставало небо, прорезанное двумя бамбуковыми «крыльями», и узкая полоска черного песка. Где-то в дальнем крае кадра медленно шел человек с корзиной на голове – ровно, как стрелка компаса.

Щелк. Впервые картинка дышала.

С моря надвигалась длинная, как пояс, туча. На севере дожди приходят без предисловий: за минуту ветер меняет лицо, воздух наполняется ароматом зелени и ржавчины, и где-то в пальмах начинал проходить сухой, настойчивый шум.

Мы спрятались под выступом лодки. Дождь ударил. Крупный, горячий, мягкий – как будто кто-то вылил на остров ведро теплой воды. Песок тут же запил его, как жаждущий. На мокрой древесине проявились годичные круги – светлые и темные полосы, в которых угадывались годы.

– Ты откуда? – спросил Маде.

– Из Петербурга, – сказала я. – Но это раньше. Сейчас – из везде. Фотограф.

– Фотограф, – повторил он. – Значит, ловишь не только рыбу. Menangkap cahaya – ловить свет. Смотри, как он сейчас ложится, – он показал на борт. – Как чешуя.

Мы молчали. Дождь отсчитывал минуты сверх точно.

– Я хочу сделать книгу, – сказала я вдруг. – Не про «Бали с открытки». Про ваши perahu – лодки. Про вас. Про это место. «Кладбище лодок», только живое.

– Сделай, – сказал он. – Но все по-честному. И не фотографируй там, где людям больно, как будто это артефакт.

– Обещаю.

– И еще, – добавил он. – Если будет книга – пусть одна лодка снова поплывет. Хоть маленькая. Чтобы наши мальчишки помнили, как скрипит сухая веревка.

Я кивнула. Это было условие контракта – не бумажного, настоящего.

Вечером я вернулась. Северный берег темнеет иначе, чем южный: без ресторанного электричества, без петель музыки, без загара на языках. Только желтые лампочки у двери, запах жареной рыбы и гамбус – старый струнный инструмент, на котором играют сидя на ступеньках.

Женщина в светлом кебая разложила на ткани маленькие подношения: рис, кусочки банана, пару печений, каплю святой воды. Поставила рядом безымянной лодке. Пламя благовоний в темноте было виднее, чем солнце.

– Кому вы делаете подношения? – спросила я осторожно.

– Чему, – улыбнулась она.Мы благодарим море, что не забрало нас в этом году. И лодки – за то, что держали.

Где-то за спиной хохотали мальчишки, гоняли друг друга вокруг связок сетей. Один из них пнул пяткой старую доску – она издала знакомый, хриплый звук: «я еще здесь».

Следующие дни я записывала первые наброски для книги. У Ибу Команг – руки в мелких белых шрамах от плавников, она говорила спокойно, как будто перечитывала молитву, но на слове «шторм» горло предательски подрагивало. У Кадека Тамина – аккуратные руки, на мизинцах ногти по 3 сантиметра,он смеялся над собой ретроспективно, как мальчишка, пойманный на воровстве папайи, и говорил, что его двое сыновей теперь «водят людей на дельфинов» и снова летом покупают kites – воздушные змеи размером с гараж, чтобы запускать их между рисовых полей.

Был еще Путу, который вытаскивал с рифа ikan kerapu (групер) только на леску, без катушки. Ему было под семьдесят, он называл море «босиком» и говорил, что «лодка чувствует, куда ты смотришь». Его лодки здесь не было – ее распилили на табуреты для свадьбы внучки.

– Табуреты стояли вдоль одного длинного стола, – сказал он с гордостью. – Все сидели, и никто не падал.

А еще был Пак Нюман, молчун, у которого умер брат – не в море, на суше, от сердечного приступа. Его лодка лежала здесь, потому что никто не решался ее трогать: она казалась продолжением дыхания.

Я записывала каждую нелепицу. Как они спорят о тонкостях узлов. Как один ненавидит фирменные «джутовые» веревки и клянется на старой конопле. Как другой говорит, что современные моторы слишком «гордые» и не терпят влажности. Как третий уверяет, что mata на носу – глаз – обязательно должен быть слегка косым: «море любит смотреть вбок».

Я училась словам: banjar – община, purnama – полнолуние, ngaben – кремация, boks es – ящик со льдом. Училась измерять расстояния не километрами, а «полчаса до того рифа, где живет солнце». Училась слушать паузы, потому что именно в них обитают старые страхи, к которым никто не хочет прикасаться – ни языком, ни памятью.

Сначала мои снимки были «про лодки». Потом – «про людей». И лишь на третий день они стали «про между»: то место, где рука в старой соли становится продолжением дерева, а дерево – продолжением молчаливой гордости.

Я перестала снимать лодки целиком. Я снимала зигзаг трещины – как карту реки. Узел, где веревка впилась в дерево, оставив под кожей лодки четкую шрамовую борозду. Пятно от масла, которое по цвету как янтарь. Тень от ладони на борту.

И да – море. Оно стало не фоном, а владельцем кадра. Иногда я делала всего один снимок за час, а остальное время просто сидела на корточках, медленно дыша. Мимо меня, как тени, проходили люди. К лодкам никто не относился «сверху»: их обтирали, о них спотыкались, на них сидели.

Однажды Ибу Команг позвала меня к себе. Во дворе ее дома – низкая терраса, бетонный столик, три табурета, два подростка в футболках «Barça» и в глубине – маленький храм с навесом. У боковой стены, под навесом, висела скамья – два куска старого борта, стянутые бамбуком.

– Это Putri Laut, – сказала она. – Теперь она – здесь. Иногда муж садится на нее утром и пьет кофе. Говорит, что вкус лучше. А мужики из общины смеются и говорят, что это магия дерева. Я не спорю.

На стене висел черно-белый снимок: тридцать лет назад, молодой мужчина с голым торсом, влажные волосы, на носу лодки – его сын, мальчишка, который сейчас водит туристов на дельфинов. Они улыбались. В улыбке было очень много зубов и ничего лишнего.

Снимок пах сухим временем.

Я уехала не сразу. Несколько раз возвращалась на север, чтобы доснимать – в золотые часы и в тусклые облачные, потому что у каждой лодки был свой правильный свет.

Книга получилась без глянца. Я назвала ее «Лодки, которые молчат» – Perahu yang Diam – так мы придумали вместе с Маде. В каждой истории – минимум слов и максимум воздуха, как в домах на сваях: пусть ветер ходит, не запирай.

На презентации в Убуде я читала кусочки вслух. Кто-то плакал тихо, кто-то улыбался. Один турист спросил:

– Почему у вас так мало фотографий «целых» лодок?

– Потому что целые лодки – работают, – ответила я. – У них нет времени позировать.

Часть дохода мы отправили в банжариат Маде: чтобы из старых досок восстановить одну детскую лодку и купить хорошие спасжилеты. На север приехал мастер из Булаэляра, и через три недели по песку, свистя веревками, пацаны тянули к воде ярко-синий jukung с игрушечными бамбуковыми крыльями. Они кричали так, как кричат только там, где нет стыда радоваться.

– Вон, – сказал Маде и ткнул подбородком в сторону моря, – слышишь? Это не мотор. Это память, у которой выросли ноги.

Спустя год я опять пришла к «кладбищу». Солнце стояло ниже, чем я помнила, или мне казалось. Лодки лежали почти те же, но в них стало больше мягкости – как будто они смирились со своей работой хранителей. На носу у «Suka Jaya» кто-то снова поправил глаза. Тень шла к морю и не спешила.