Он проверил баллон, ремни, фонарь, тычком пальца успокоил стрелку манометра и шагнул с джукуна в воду. Момент входа всегда менял все – поверхность вздрагивает, , звуки глохнут, и все вокруг становится плотным и тихима.
Первые метры – молочное сияние. На пяти – синеет. На десяти – эхо волн затихает, и начинает слышаться тонкий свист дыхания через регулятор. И вдруг – корпус.
«Либерти» проступил из толщи воды, как огромный ребристый кит, присевший на бок. Ржавчина и время превратили его в коралловый сад, и от этого зрелища всегда становилось не по себе: жизнь росла на смерти, веселая стая желтых рыбин крутилась в месте, где когда-то кричали люди.
Лукас плыл вдоль пробоин, скользя пальцами по металлу. Он знал эти поверхности на ощупь – шершавые, мшистые, местами мягкие от губок. Свет фонаря облизнул на дне что-то не из этого века – не коралл, не стекло. Металл. Кругляш. Он завис, притормозил плавниками, откинул слой ила ладонью – теплый, как пепел – и поднял.
Медальон. Потемневший, но не сдавшийся. На ребре – насечка. На лицевой стороне – выцветшие буквы. Он сощурился и прочитал, как читают молитву:
J. D.
И ниже: 1942.
Холодок стек по позвоночнику. Ничего страшного – просто кусок металла, говорил разум. Но в воде разум всегда звучит глухо, как чужой голос через стену. Лукас сунул медальон в карман компенсатора, ещё раз провёл ладонью по обшивке – как извиняясь – и пошел вверх. Солнце ждало его у поверхности, как выдох.
Ночью он не спал. Медальон лег на тумбочку. И едва Лукас закрыл глаза, то оказался в другом свете – жёлтом и красном, как внутри печи. Сирены рвалиа воздух, черные фигуры бежали по палубе, кто-то падал, кто-то кричал матросским голосом – грубо и отчаянно. Он слышал английские команды с примесью чужих акцентов – это был язык, похожий на тот, которым говорила его бабушка, когда нервничала: западное побережье, польские согласные, немецкие гласные – война всегда говорит на смеси.
Удар. Волна. Вода схлопнулась над его головой. Он проснулся рывком, как человек, которого вытянули из глубины. На террасе стрекотали цикады, пахло благовониями, где-то за стеной щелкала закрывающаяся дверца алтаря – кто-то делал подношение духам дома. Он сел, ладони были мокрыми.
Он попытался смеяться – «чего я, взрослый мужик, боюсь куска железа?» – и не смог. В снах пахло гарью, и это была не метафора.
Утро было обыкновенным – Ваян, сосед, чинил аутригер, женщины в саронгах развешивали белье, мальчишки тренировались задерживать дыхание в лагуне, соревнуясь, кто дольше. Лукас спустился к воде, там, где сушат сети, сидел старик. У него было лицо, которое могло бы быть любым: такая морщинистая карта, где можно прочитать всё – и радости, и шторма.
– Пак Ньюман, – позвал Лукас, садясь рядом. – Смотри.
Старик долго вертел медальон между пальцами, как будто согревал.
– Нашли там? – кивок в сторону моря.
– У «Либерти».
– Помню, – сказал старик и неожиданно улыбнулся. – Я был мальчиком. Нас подняли ночью – всё село звало. Корабль горел. Мы бежали к берегу с фонарями. Американцев вытаскивали. Кто-то молился по-нашему, кто-то – по-своему. Утром мы варили для них рис и собирали им одежду. Мой отец нёс парня на плече. Тот всё спрашивал, где его медальон. Отец не понял. Потом он сказал «мама» и заснул.
– Он…
– Умер, – спокойно сказал старик. – Здесь иногда умирают. В море – всегда.
Лукас попытался спросить «кто он был?», но старик лишь пожал плечами.
– Для нас все они были таму – гости. Мы не знали их имена. Но мы их помним.
– Что мне сделать с этим? – Лукас сжал медальон, как жмут амулет.
– Сделай, чтобы он перестал стучать у тебя в голове, – сказал старик. – Иногда вещи надо возвращать.
Дни текли как вода – одинаковые, если смотреть сверху, но уникальные, если опустить ладонь. Лукас водил туристов к «Либерти», останавливал их у огромной пушки, показывал, как коралл захватывает металл, как ткань захватывает шрам. Он ловил себя на том, что говорит мягче, чем раньше, подолгу молчит, дольше висит в синеве перед тем, как войти в корпус. Ему казалось: если говорить шёпотом, звук дойдет туда, где надо.
Ночами снились лица – он уже различал черты, привыкал к ним, как привыкают к соседям по подъезду. Один парень всё время улыбался – даже в огне, другой ругался так, будто ругательство было молитвой. И вдруг – голос на непохожим английском, с тянущимися «р»: «Tell my mother…». Он просыпался и слышал, как за стеной Путу тихо шуршит, открывая маленькую коробочку с цветами – на утренние подношения.
– Они тебя выбрали, – сказала она как-то, наполняя плетёные корзинки рисом и лепестками. – Так бывает.
– Кто – «они»?
– Те, кто не доплыл. Ты им нужен, чтобы доплыть.
Они пришли – группа дайверов из Сан-Диего, двое мужчин, женщина и парень – моложе Лукаса. В руках у самого старшего был конверт. Лукас рассказывал им перед брифингом историю «Либерти», показывал схему, где лучше проходить, где течения. Кивнул на табличку «Не трогать. Не брать». Пауза. Мужчина из Сан-Диего поднял руку:
– Извините… Вы не находили на «Либерти» чего-то вроде медальона? – Голос дрогнул.
Лукас почувствовал, как внутри всё ухнуло.
– Почему вы спрашиваете?
Мужчина достал фотографию – черно-белую, с зазубренными краями. На ней – парень едва ли старше двадцати, с обычным, нелепо-нормальным лицом и улыбкой. В уголке – «J. Davis».
– Это мой прадедушка, – сказал американец. – Он пропал здесь в сорок втором. Мой отец до конца жизни хранил его письма. Я приехал… ну… не знаю, зачем. Просто приехал.
Лукас молча достал медальон. Мужчина вдохнул, как при погружении: глубоко и с небольшой паникой. Пальцы его дрожали.
– Можно?
– Это… – Лукас запнулся. – Это, кажется, его.
Тишина висела вязко, как тропическая жара. Потом мужчина кивнул:
– Я хочу нырнуть. Если… если можно, мы вернём его туда.
Они шли вдвое медленнее обычного. Лукас показывал жестами – «дыши», «не спеши», «смотри». Американец держал медальон ладонью у груди, как люди держат крестики. Внутри «Либерти» лоскуты света резали тьму на квадраты, как через жалюзи. Шаг за шагом они прошли коридором, потом через разбитый люк, откуда обычно рыбам нравится влетать к фотографам – и остановились.
Лукас показал на выступ у ребристой стены – как полочка. Он кладёт ладонь – «сюда». Американец посмотрел на него, и у Лукаса на мгновение мелькнул отчетливый образ – молодые руки, обгорелые, пахнущие машинным маслом, которые очень стараются застегнуть что-то мелкое. Он моргнул, усмехнулся себе под маской: откуда это – память или воображение?
Медальон лёг на полочку. Совсем просто. И все. Но в эту секунду вода сделалась теплее, фонарь моргнул. Американец вытянул руку и коснулся металла, как касаются надгробной плиты. Лукас посмотрел в его лицо – там не было театра и сверхсмысла. Там была усталость человека, который выносил из себя тяжёлую вещь и наконец её положил.
