Когда палата опустела, Иван поймал меня в переходе.
— Дмитрий Григорьевич, а зачем мы отпустили татарина? Он же враг. Его отец на нас войной ходил, ты сам с ним… — Иван запнулся, — сам с ним бился.
Я оглянулся. В переходе, кроме нас и двух курмышских у дальней двери, никого не было.
— А ты как думаешь?
Он думал честно, наморщив лоб.
— Чтобы Орда грызлась сама с собой?
— Уже неплохо. А ещё?
— Чтобы… — он прикусил губу. — Чтобы за это заплатила Литва?
— Вот, — сказал я. — Запомни этот день, князь. Сегодня твоя мать одним «нет» и одним пленником заставила Казимира оплатить смуту, которая выгодна нам. Так тоже воюют. И чаще всего именно так войны и выигрывают — за чужой счёт и чужими руками.
Иван кивнул и вышел из палаты, а у выхода меня перехватил Варлаам.
— Красиво отказала, — сказал он вполголоса. — Я так понимаю, ты сделал то, что…
— Владыко… — перебил я Варлаама.
— Молчу, молчу, — он поднял ладонь. — Своё слово я тебе давно сказал, Дмитрий. Мы с тобой одной верёвкой связаны. И чем дальше, тем больше…
* * *
Беда пришла через три дня, откуда я совершенно не ожидал прилёта. Переезд из-за переломов Олены пришлось отложить, и мы жили на подворье рядом с Кремлём. Тем не менее дела требовали моего контроля. И с утра, когда я разбирал у себя в горнице сметы Александрийска, услышал крик и топот сапог на крыльце.
— Дмитрий! Беда!
Богдан влетел без стука, распахнув дверь.
— Османы на венецианцев напали! Прям на посольском дворе! Оружие вытащили, арбалеты друг на друга навели, луки… в общем, вот-вот резать друг друга начнут! Тебя требуют!
— Коня мне!
Я слетел с лестницы, на ходу цепляя саблю. Во дворе уже выводили Барса. Что там стряслось, я совершенно не понимал. Только вчера я ударил по рукам с венецианцами, продав им ещё двадцать орудий с порохом и ядрами. Османов ждала партия побольше — тридцать стволов по осеннему уговору. И если кому и было с чего дуться, так это венецианцам.
Но даже так, хвататься из-за этого за сабли… не понимаю.
Что-то не сходилось.
Скакали мы на всех парах. Богдан с пятком дружинников едва поспевал следом. У торговых рядов поперёк улицы разворачивался воз с сеном и я, не сдерживая Барса, перепрыгнул его. Попроси меня второй раз так сделать, едва ли согласился.
— Нооо, ноооо! — ускорил я Барса. И вскоре я был на месте.
Картина на посольском дворе стояла та ещё.
Двор раскололся надвое. У правого крыла сбились венецианцы, человек пятнадцать, все при оружии, впереди двое с взведёнными арбалетами. У левого османы, десятка два, сабли наголо, трое лучников с натянутыми тетивами. Московская стража стояла у ворот, не понимая, что делать. Приказы опустить оружие никто не выполнял. А нападать на посольский приказ было нельзя.
Я не стал спешиваться. И проехав на Барсе вперёд встал по центру между османами и венецианцами.
— Сулейман-бек! — рявкнул я. — Прикажи своим людям опустить оружие!
Сулейман-бек стоял впереди своих. Увидев меня, он не смутился и не отступил. Наоборот, оскалился, и довольно широко. Словно он меня ждал. И дождался.
Вот от этого оскала и мне стало как-то не по себе. Тем более на фоне того, что венецианский посол, наоборот, побледнел. Хотя поводов бояться меня у него точно не было.
— Что, шакал! — гаркнул Сулейман-бек, обращаясь к венецианцу. Кричал он по-русски, с сильным акцентом, коверкая слова, но так, чтобы слышал весь двор. — Испугался? Правильно испугался! Аллах всё видит, и боярин сейчас тоже увидит!
— Сулейман-бек, — я развернул коня к нему. — Оружие, вниз. Потом говори, что хочешь.
Я заметил, что рядом с воротами стоят по меньшей мере сотни две московских стражников, и ещё пятьдесят, судя по всему, привёл Ратмир из Кремля.
— Э нет, почтенный! — он вскинул палец. — Сначала говорить! — палец упёрся в сторону венецианца. — Спроси его, боярин! Спроси этого торговца, где твои люди! Твои отроки, которых ты послал к ним учиться корабельному делу! Спроси про дом у верфи!
— Ложь! — сорвался венецианец. Голос у него дал петуха. — Боярин, не слушай! Это навет! У них с нами война, он хочет поссорить Москву с Республикой!..
— Навет⁈ — взревел Сулейман-бек. — ТЫ СЫН СОБАКИ! Как смеешь мне говорить такое? У меня письмо из Стамбула! И ты, шайтан, поэтому и испугался за свою мелкую душонку, потому что знаешь, что я прав! — Он посмотрел на меня. — Ещё летом дом, где спали твои люди, подпёрли брёвнами и подожгли! Они сгорели там заживо. И это, поверь мне, Дмитрий, не была случайность, потому что двоих потом нашли неподалёку с порезанными глотками. Клянусь Аллахом, я говорю правду, как и клянусь в том, что ни один осман к этому не причастен. — Он сделал паузу, и показал на венецианца. — Венеция уже несколько месяцев не учит гостей корабельному делу! Но всё равно они пришли покупать у тебя орудия, надеясь, что правда скроется как можно позже.
Я посмотрел на венецианца, и мне не нужно было слов. По тому, как он опустил глаза и скривился, было понятно, что это правда.
— Стража! — повысил я голос, доставая саблю. — Взять их!
Глава 3
Венецианцы дураками не были. Но и труса не праздновали.
Стража двинулась к ним от ворот, и ничего не произошло. Пятнадцать человек стояли, как стояли: спина к спине, арбалеты направлены на османов и московскую стражу, клинки наголо, и ни шагу назад. Против двух с половиной сотен. Каждый из них понимал, чем это кончится. И всё равно ни один не попятился.
Умирать они собирались дорого, но и я отступать от своего не собирался. меня… ВСЮ РУСЬ пытались обмануть.
— Giù le armi (опустите оружие), — негромко сказал венецианец. И добавил ещё пару слов, тоже по-итальянски.
Что это значило дословно, я не знал. Но смысл дошёл до каждого во дворе.
Арбалетчики разжали пальцы на спусках и повели дуги вниз. За ними опустили оружие остальные. Мечи уходили в ножны нехотя, со скрипом, будто сами упирались.
Стража навалилась, начала вязать руки. Венецианцы не дёргались.
Сулейман-бек подошёл ко мне, когда двор уже разбирали. Довольный, как кот, добравшийся до сметаны.
— Отдай мне этих детей собаки, боярин, — сказал он, кивнув на венецианцев. — На галерах нужно кому-то грести вёсла.
— Сулейман-бек, ты же понимаешь, что я этого не сделаю. Это всё равно что объявить войну Венеции. И хоть я понимаю, что твой повелитель этому непременно обрадовался бы, но Русь на это не пойдёт.
— Понимаю, — легко согласился он.
Похоже, ответ он знал заранее, а спросил на всякий случай. Чем шайтан не шутит, вдруг выгорит.
А когда венецианцев повели мимо нас, бек шагнул вперёд и плюнул им под ноги, на что посол даже головы не повернул.
— Пойдём, — сказал я. — Расскажешь всё, что знаешь. По порядку.
Мы отошли к крыльцу посольских палат, подальше от суеты, и бек рассказал.
Письмо пришло из Стамбула, с последней осенней оказией. Если коротко, то дом, в котором жили ученики, стоял при верфи, и жили в нём чужеземные ученики, и наши в том числе. Летней ночью кто-то подпёр обе двери брёвнами, вбитыми враспор, и не только двери, даже ставни нижнего яруса. Потом подожгли. С четырёх углов разом, чтобы занялось отовсюду. Из дома не выбрался никто. А чуть позже в канаве нашли двоих с перерезанными глотками. Кто-то специально дождался их возвращения, чтобы доделать дело до конца.
Республика решила промолчать, чтобы как можно больше скупать у нас орудия и порох.
Я тяжело вздохнул. И пусть я почти никого не знал из тех, кого отправили в Венецию, но… тридцать человек погибли. Молодые, из добрых семей, обученные грамоте. Из них должны были вырасти мои корабелы. Люди, которые через несколько лет заложили бы первую русскую верфь, а потом спустили бы на воду первый настоящий корабль.
