Ужинали всем домом, шумно. Мальчишки в лицах показывали оленя и наперебой хвалили козла; Ива слушала, задрав подбородок, и делала вид, что ей ничуточки не завидно. Получалось у неё плохо.
А потом дом угомонился, и я поднялся к себе.
Олена пришла раньше обычного. Тихо притворила дверь, присела на край постели… и я сразу почувствовал, что она какая-то не такая. Смущённая, что ли.
— Ты чего?
— Да я… — она отвела глаза и сказала куда-то в сторону окна, — ты не серчай нынче. Дни у меня начались. Женские.
Сказала и залилась краской, будто в чём провинилась. Я притянул её к себе и поцеловал в макушку.
— Нашла в чём виниться. Иди сюда просто так.
— Просто так я умею, — она оттаяла разом, толкнула меня на живот и села рядом. — Лежи давай, охотник, спину твою промну.
Руки у неё были сильные, она мяла мне плечи и спину с маслом, в котором пахли какие-то травы.
Силы на большее у меня, к слову, были. Честно были. Но под её ладонями день начал расплываться, и я уснул раньше, чем она закончила с плечами.
И это, скажу вам, был очень правильный конец очень правильных четырёх дней.
* * *
На следующий день я наведался к Леонардо. Поздоровавшись с ним, я попросил рассказать, как у него дела обстоят.
— Дмитрий, я три дня ходил на уроки к Фёдору.
— И как?
— Учит он хорошо, понятно учит, я записал многое. Только вот… — Леонардо подался вперёд, упершись локтями в колени. — Рисует он на доске сердце и говорит: тут четыре камеры, отсюда жилы выходят, сюда кровь идёт. А откуда он это знает? Я спросил у него, и получается, что всё, что он говорит, с твоих слов. — Он сделал паузу. — А ты откуда знаешь? Я хочу поглядеть сам, своими глазами. Мне нужно… — он замялся, подбирая русское слово, и выговорил. — Мне нужно резать мёртвые тела и смотреть, как оно внутри устроено. Иначе я всю жизнь буду повторять чужое и ни в чём не буду уверен.
Ну вот и дождался. Я знал, что этот разговор рано или поздно случится, потому что с таким гостем в доме иначе и быть не могло. И ответить ему «да» вот так, с ходу, я не мог. Как и «нет».
— Сядь, — сказал я. — И слушай, почему я не отвечу тебе сегодня.
Он сел.
— Первое, это церковь, — начал я. — Для христианской веры тело — это храм души, и резать его после смерти… это надругательство. За такое предают анафеме, Леонардо. Не журят, а отлучают. Второе, я сам. По Москве несколько лет назад ходили слухи, что я колдун. Их погасили большой кровью и большим трудом, но угли под тем пеплом тёплые до сих пор. Стоит кому-то шепнуть, что у боярина Строганова режут покойников… и всё вспыхнет заново, только гасить будет уже некому. Третье, это ты. Ты чужеземец, латинянин. Тебя первым и потащат… и я тебя, может, отобью, а может, и нет. И четвёртое… есть люди, которым я обязан, и которых такой слух утопит вместе со мной. Этого я не допущу.
Леонардо слушал, не перебивая.
— В Италии тоже запрещают, — наконец сказал он. — Но режут. Тайком. Покупают тела у могильщиков…
— Знаю. И здесь, может статься, однажды будет так же… тайком, тихо, за тремя замками, но не в этом году. Я сказал, что мне нужно подумать. Это честный ответ, другого у меня нет. А пока рисуй то, что Фёдор показывает, и складывай вопросы в тетрадь. Придёт день, и я дам тебе, что ты просишь.
