Далеко загадываю? Далеко. Такое уж у меня ремесло… всё, что я тут строю, строится не на год.
Глава 23
На третий день мы пошли за настоящим зверем. Причём пошли пешими, коней оставили в лагере, по лесу верхом за козой не находишься. Собирались по-охотничьи, налегке. Луки у меня, Фадея и Митрия, арбалеты за спинами у Ивана с Ильдаром, рогатина одна, у Ратмира… на всякий, так сказать, лесной случай, который лучше бы не наступал. Ножи у всех, топорик у Митрия за поясом, моток бечевы. В заплечный мешок Некрас уложил перекус: сухари, шмат сала, вяленое мясо да флягу с водой.
— А лагерь? — спросил Иван, оглядываясь на шалаш. — Без пригляда бросим?
— А что в нём брать, княже? Котёл закопчённый да лапник? Зверь кашей не интересуется, а людей тут на день пути нет.
Про то, что в трёх верстах вокруг нас стоит кольцом два десятка моих людей, я говорить не стал. Мальчишки должны были думать, что мы тут одни. В этом была половина всей затеи.
Первым делом Фадей повёл нас вниз по берегу, к сырой ложбине, где, по его словам, зверь должен ходить на водопой. И чутьё его не подвело. Уже через полверсты он присел на корточки, поманил нас рукой и показал на землю у самой воды.
— Вот, глядите. Коза на водопой ходила. Этой ночью по росе тут была, — он провёл пальцами по земле, — у следа края ещё не оплыли.
На влажном иле отпечатались острые двойные копытца, вдавленные глубоко, до самой воды. Иван присел рядом и уткнулся в них чуть ли не носом.
— А почему коза? Может, и козёл.
— Может, и козёл, — спорить Фадей не стал. — Отпечаток некрупный, зато глубокий, стало быть, зверь сытый и в теле. Пойдём по нему потихоньку, найдём лёжку и будет нам мясо к вечеру.
— А куда он ушёл, ты по чему узнаёшь? — не унимался Иван. — Грязь и грязь.
— По самому копытцу, княже. У него рожки (кончики) в носке врозь расходятся, вот сюда гляди, — Фадей провёл пальцем над следом. — Куда острия смотрят, туда зверь и пошёл.
Вскоре мы выдвинулись. Впереди Фадей, который читал следы, за ним мальчишки, а мы разошлись цепью, держа под контролем пространство впереди и по центру, где шли Иван и Ильдар.
Двигались молча, скрадывающим шагом, и недавняя наука с зайцем тут пригодилась. Иван ступал с носка сам, замирал по каждому знаку и напоминаний уже не требовал. Разумеется, не всё у него получалось, но он старался.
Глухаря мы подняли часа через полтора, на брусничнике, и подняли по чистой случайности, потому что он сам себя выдал. Здоровенный петух, чёрный с сизым отливом по шее, разгуливал по ягоднику шагах в тридцати от нас, склёвывал что-то с земли и был занят собой до полного забвения всего прочего. Ветер держался нам в лицо, шли мы тихо, и птица нас попросту проспала.
Я поднял руку, останавливая ватагу, и медленно потянул стрелу из тула. Срезень, с широким плоским наконечником — по птице самое то. Тридцать шагов по стоячей цели, это расстояние, на котором стыдно промахиваться человеку, которого учили лучшие стрелки двух берегов Суры.
Тетива тенькнула. Глухарь подпрыгнул, ударил крыльями… и завалился в бруснику.
— Есть! — шёпотом заорал Иван, если так вообще можно… но у него получилось.
Птица оказалась знатная. Фадей прикинул на руке и уважительно цокнул.
— Фунтов десять, не меньше. Старый петух… его варить долго придётся.
— Разберёмся, — сказал я, приторачивая добычу к мешку. — Идём дальше, след стынет.
След вёл нас через сосняк, забирая от реки в глубину, и вёл удачно: ветер всю дорогу дышал нам в лицо. Фадей постоянно проверялся. То травинку подбросит, то палец обслюнявит и поднимет. Иван на третий раз не выдержал и спросил — зачем? Фадей объяснил, что у козы нос вперёд глаз работает, идти надо так, чтобы твой дух за тобой стелился, а не перед тобой бежал. Пойдёшь по ветру и зверя не увидишь никогда, он тебя за версту учует и уйдёт лёжа, тишком, ты и не узнаешь, что он тут был.
Вскоре я увидел своих воинов из оцепления.
На дальней опушке, у выворотня, что-то шевельнулось. Я скосил глаз и увидел двоих. Это было кольцо охранения… получалось, что мы зашли дальше, чем я рассчитывал.
Ратмир увидел их на вздох позже меня, Некрас следом. Оба даже шага не сбили. Мальчишки, слава Богу, смотрели под ноги, на след.
Я поднял ладонь, будто поправляя ремень мешка, и коротко махнул от себя: «сгиньте». Опушка опустела… беззвучно, словно там никого и не было. Приятно, когда твоё серебро, вложенное в людей, вот так возвращается.
— «Пусть парни думают, что мы одни, — усмехнулся я про себя. — Одни посреди дикого леса, сами по себе. Так оно честнее выходит… даже если это честность с двойным дном».
К полудню ноги запросили роздыха, а животы своего. Мы вышли на сухую поляну с малинником по краю, и я объявил привал.
Расположились по-людски. Оружие составили в козлы у сосны; луки, арбалеты, рогатину шагах в пяти от расстеленной рогожи, чтобы не мешалось, и чтобы никто на снаряжённый арбалет локтем не сел. Некрас нарезал сала, разложил сухари, пустили флягу по кругу.
И вот тут на поляну вышел олень.
Не вышел даже… выпрыгнул. Молодой рогач перемахнул малинник и встал посреди поляны, шагах в двадцати от нас, красивый до неприличия. Встал и смотрел.
— «Сука! — мысленно выругался я. — Да он над нами издевается!» Мне показалось, что он нам даже зубы показал, только ржать не стал.
Семь охотников с набитыми ртами смотрели на него, а он на нас… и всё наше оружие в пяти шагах, у сосны, составленное аккуратными козлами.
Есть в моём прошлом мире такая штука… закон подлости. Здесь про него не слышали, но работал он тут исправно и ничуть не хуже.
Первым опомнился Фадей, он метнулся к сосне. За ним сорвались все разом, толкаясь и роняя сухари. Олень взвился и, клянусь, он показал нам язык, вильнул задницей и ушёл в кусты одним прыжком.
Тишина на поляне стояла долгая. Фадей так и застыл у сосны с луком в руке, Иван держал арбалет, который даже взвести не успел.
— Ушёл, — зачем-то сказал Ильдар.
— Да что ты говоришь, — отозвался Некрас и сел обратно к салу.
Доели мы уже с луками на коленях и, разумеется, больше никто на поляну не вышел. Правда из пазов арбалетов болты убрали, как говорится, от греха подальше.
Обратно поворачивали уже за полдень; да, не с пустыми руками, глухарь оттягивал мешок, но настроение у ватаги было кислое. Иван шёл и вполголоса эмоционировал на счёт упущенного оленя…вот если бы лук был при нём, вот он бы тогда… Ильдар поддакивал. Митрий помалкивал, но по лицу было видно — и у него рогач стоит перед глазами.
И тут Фадей вскинул руку.
Все встали, как вкопанные… вот это уже без напоминаний, наука пошла впрок. Фадей медленно, одним текучим движением, вытянул стрелу и положил её на тетиву. Мы сделали то же самое… я и Митрий — луки, мальчишки — арбалеты, всё сделали крайне тихо, без единого щелчка. Ратмир перехватил рогатину.
Фадей показал два пальца, потом наклонил ладонь. После чего мы обогнули раскинувшуюся вербу шагом цапли… и увидели его.
Козёл. Тот ли, чей след мы читали с утра, другой ли — было уже не важно. Рогач, с ладными вилками на голове, стоял боком в десятке шагов и тянул губами лист с ветки.
Никто не командовал. Ни слова не прозвучало. Просто в один вздох ударили тетивы и щёлкнули арбалеты… и у зверя не осталось ни единого шанса. Стрелы и болты вошли кучно, по передней лопатке, по шее… Он умер раньше, чем понял, что умирает. Ноги держали его лишнее мгновение, потом подломились разом, и козёл лёг в траву, как подкошенный.
Мы подошли. Ватага молчала… но это было уже другое молчание, не то, что после оленя.
— Все попали, — Фадей обошёл тушу кругом, считая. — Вот же… все до единого. И княжий болт тут, и твоя, воевода, под лопаткой сидит.
— За оленя посчитались, — выдохнул Иван.
