Ночь я просидел в мастерской над бумагой.
Раму нарисовал, тут мудрить нечего. Два вала, задний под основу, передний под готовое полотно. Ремизки на блоках, к ремизкам подножки. Нажал ногой, нити разошлись, в зев пошёл челнок. Бёрдо в качающейся раме, прибивать уточную нить к полотну. До этого места рука шла легко.
Дальше я помнил плохо. Как крепится бёрдо не помнил вовсе. Видел я это один раз, на картинке, нарисовал схематично, как помнил.
Утром я нашёл Леонардо у гостевого дома.
— Держи, — я протянул Леонардо листы. — Это машина, которая ткёт полотно. Такой нет ни у меня, ни у кого. Я нарисовал, как сумел. Где крест, там я сам не знаю.
Леонардо развернул листы прямо на перилах крыльца. С минуту молчал. Потом зашептал по-своему, вполголоса. Я разобрал «телайо», потом «наветта», потом ещё раз «наветта», уже с нажимом. Про меня он забыл. Я постоял, понял, что прощаться бессмысленно, и ушёл по своим делам.
Через два часа он нашёл меня у конюшни.
— Боярин, — листы были сплошь черны от его пометок. — Твой рисунок неправильный. Тут вот эта часть ходить не будет, шнур перетрётся за день. Вал натяжения ты поставил не с той стороны, полотно станет слабнуть. И крестов твоих я насчитал семь! Но главное я понял… — он постучал пальцем по челноку на рисунке. — Челнок, который летает сам. Такого нет нигде. Кто тебе это показал?
— Приснилось, — усмехнувшись сказал я.
— Хорошие сны у тебя, боярин, — сказал он без улыбки. — Мне нужны люди и инструмент. Два плотника, сухой дуб, клён, верстак, пилы, стамески разной ширины, коловорот. Кузнец на полдня в неделю, и бумага. Бумаги мне нужно много.
— Получишь, — сказал я. — Всё, кроме плотников, нынче же. Плотников завтра, их я выберу сам.
Некраса я позвал к себе после обеда.
— Как дышится?
— Дышится хорошо, Дмитрий Григорьевич. Третьего дня верхом пробовал, шагом…
— Верхом тебе рано, — оборвал я. — И тяжелее кружки ничего не поднимать. А дело я тебе нашёл стоящее. Слушай. Под ткацкий стан отдаю старую столярную избу за тыном мастерового двора. Допущены внутрь Леонардо с его двумя друзьями, два плотника, которых я сам приведу, и Ерофей (кузнец) на полдня в неделю. Больше никто… ни холоп, ни гость. Для чужих глаз изба остаётся столярней. — Потом объяснил, что гости там будут мастерить.
— Понял, Дмитрий Григорьевич. — Некрас помолчал. — Дозволь спросить. Станок этот… стоит он такого догляда?
— Если у фрязина выйдет то, что я задумал, — сказал я, — он будет стоить дороже пушки.
Больше Некрас не спрашивал.
К вечеру из столярной избы уже доносились крики. Стучали топоры, визжала пила, поверх всего гудели два голоса разом. Леонардо с Томмазо спорили по-своему, не уступая друг другу ни в чём.
(От авторов: в тетрадях настоящего Леонардо да Винчи сохранятся десятки эскизов текстильных машин: прядильная машина с рогулькой, мотальные и стригальные устройства, механический ткацкий стан. Почти ничего из этого при его жизни построено не будет.)
А я через день пошёл к плотине закладывать лесопилку.
Досок мне не хватало всегда. Изба под прях, дом гостям, столярня, а впереди Ивангород, и там счёт пойдёт на тысячи досок. Тёс же пилили по старинке. Бревно на козлы, двое с маховой пилой, один сверху, другой снизу, в опилках по брови. Хорошая пара давала за день десяток досок. Смотреть на это у меня больше не было сил.
К плотине я взял Ерофея и Доброслава.
— Задача такая, — сказал я, когда встали у свободного жёлоба. — Пила, которую тянет вода.
Ерофей поглядел на колесо, потом на меня.
— Это как же? Вода кругом ходит, а пила туда-сюда.
— В том и вся хитрость. Смотри.
Я присел и стал чертить прутом по земле. Рама, как оконная колода, только в сажень. В раме стоймя натянуто пильное полотно. Рама ходит вверх и вниз в смазанных пазах, как ставень в направляющих. Бревно лежит на салазках и подаётся на пилу помалу. Вниз пила грызёт, вверх отдыхает.
— А ходить раме от чего? — спросил Ерофей.
— От колеса. На вал садим кривое колено, как ось у моей прялки, видел? Только в десять раз больше. На колено вешаем шатун, длинную тягу, а тягу цепляем к раме снизу. Вал крутится, колено ходит по кругу, тяга дёргает раму вверх-вниз. Оборот колеса, ход пилы. Вся наука.
Доброслав присел рядом на корточки и прут у меня забрал.
— Стало быть, колено… вот эдак, — он повёл по земле свою борозду. — Тяга тогда длинная нужна. Короткую перекашивать станет, раму в пазах закусит.
— Верно. Чем длиннее, тем ровнее ход.
— А полотно? В сажень длиной? — Спросил Ерофей. — Этакого я не ковал.
— Я помогу, — тут же сказал Доброслав. — Полосу-то вытяну, а вот калить её ровно, чтобы винтом не повело… пробовать надо.
— Пробуй, — сказал я Доброславу. — Зубья руби крупные, вдвое против маховой пилы. И каждый зуб чуть отогни в сторону, один вправо, другой влево, через один. Пропил выйдет шире полотна, и пилу не закусит в сыром лесу.
— Развод, — сказал Ерофей. — Это мы знаем.
Место выбирали с час. Прошли берегом ниже плотины до ивовой заводи и вернулись. Третий жёлоб стоял у меня пустой, я закладывал его про запас, под будущее колесо. Возле него берег шёл полого, от воды до сухого было шагов сорок.
— Здесь, — сказал я. — Колесо на третий жёлоб. Сруб ставим вдоль берега, чтобы бревно с воды шло прямо на салазки. Лес гоним по реке плотами, вытаскиваем воротом на накат… вот сюда, на пологое. Накат рубим длинный, брёвен на нём должно лежать на неделю работы вперёд. И людей на всю пилу надо двое, подавать да оттаскивать.
(От авторов: водяные пильные мельницы в Европе XV века уже не редкость, старейший чертёж такой пилы с кривошипом оставил Виллар де Оннекур ещё в XIII веке. На Руси пильные мельницы появятся только в конце XVII века, а до того доску будут больше тесать топором из колотого бревна. Отсюда и слово «тёс».)
Потом к нам присоединился сын Доброслава. И пока мы обсуждали, что да как, он сходил к сараям и принёс топор с парой кольев. Первый кол, у верхнего угла будущего сруба, я вбил сам. Тем самым закладывая новое дело.
Глава 16
— Лови! — крикнул Томмазо и дёрнул шнур.
Челнок вылетел из короба, просвистел через зев и лёг в ловушку с другой стороны. Леонардо нажал вторую подножку: нити основы поменялись местами, бёрдо прибило уток. Второй бросок прошёл чисто. Третий тоже.
На четвёртом челнок встал посреди зева и повис в нитях.
— ДЬЯВОЛО! — Томмазо хлопнул себя по колену.
— Вот, — сказал Леонардо, повернувшись в мою сторону. — Каждый третий, каждый четвёртый раз. Я менял силу боя, менял шнур, ставил челнок тяжелее и легче… всё одно. До середины он летит всегда, а дальше, как повезёт.
Стан занимал половину столярной избы. Рама из сухого дуба, два вала, ремизки на блоках, батан с бёрдом. В дереве он был готов весь, и вторую неделю мы его уже просто доводили. Я отодвинул Леонардо, выпростал челнок из нитей и повёл ладонью по склизу, по доске, по которой челнок бежит через зев. У правого края ладонь шла гладко. К середине доска горбилась.
— Повело доску, — сказал я. — Совсем ненамного, а челноку хватает. Он на этом горбе подпрыгивает и зарывается носом в нижние нити.
Леонардо присел и приложил щёку почти к самой доске, закрыв один глаз.
— Вижу, — сказал он. — Моя ошибка. Я взял ель, потому что она лёгкая, но забыл, что она впитывает влагу. — Он ненадолго задумался. — Надо заменить на клён. Выстрогать, выгладить и натереть твёрдым воском.
— С воском не проблема, — сказал я. — У меня под боком целая свечная изба.
— Я помню, — Леонардо усмехнулся. — И хозяйку помню, такая красивая, что глаз отвести невозможно.
