Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

К ночи рота вышла к краю леса. Впереди, за полем, лежала Дыя. Дальше дорога уходила на Червень.

Из Дыи вернулся связной. Кухни там не оказалось. Батальонный обоз прошёл по шоссе только наполовину. Около полудня немецкие мотоциклисты перерезали шоссе у моста. Кто успел, проскочил. Кто не успел, ушёл в лес или остался там. Кухни среди проскочивших никто не видел. Ни Пахомова, ни Осипова.

— Без каши, значит, — буркнул Кулагин. — Пахомов, гад, где-то нашу кашу ест. С Осиповым на пару.

— Пусть ест, — решил Жук. — Лишь бы живой.

Громов разрешил тронуть НЗ. Климов велел выдать по два сухаря на брата. Ворчали, но ели.

Громов подозвал его к карте.

— Перед рассветом выходим. Дорога из леса здесь одна, через Дыю на Червень. — Громов провёл пальцем. — Километра два полем до деревни.

Климов посмотрел на карту. Одна дорога, выход из леса, опушка. Чистое поле. Немцы, которые днём шли за ними по пятам и не полезли в лес.

Сам он на месте немцев ждал бы именно там. К рассвету.

— Товарищ лейтенант. Тут лощина. — Климов показал. — Километром южнее. Ручей. Кусты по дну. Выходит к той же деревне с другой стороны.

— Лощиной дольше.

— Дольше. Но если на опушке нас ждут, дорогой мы выйдем прямо на них.

— А если не ждут?

— Тогда я ошибся. Час потеряем.

Громов долго смотрел на старшину, потом сложил карту:

— Лощиной.

Вышли затемно. Лощина оказалась мокрой, ручей хлюпал под ногами, кусты по дну цеплялись за скатки. Шли гуськом, молча. Повозку Бурова тащили на руках через самые топкие места. Лапин опять подставил плечо. Мотоцикл толкали вчетвером, с канистрами в коляске. Кулагин толкал и вслух вспоминал Шилова, который этот мотоцикл ненавидел. Потом замолчал.

К рассвету вышли к краю лощины, к полю. Справа, километрах в полутора, лес выходил к дороге. Дорога белела в утреннем свете.

На опушке у дороги стояли два мотоцикла. Неподвижно, с интервалом. В кустах рядом что-то блеснуло. Стекло бинокля или очки мотоциклиста.

Климов лёг в траву и долго смотрел. Потом посмотрел на Громова. Громов смотрел туда же. Молча.

Рота прошла полем низом, за кустами, и вышла к деревне с юга.

Над Червенем, километрах в пяти, поднимался дым. Чёрный, густой. Там гремело.

— Червень наш? — спросил Громов у первого встречного командира.

— Был наш, — ответил тот. — С утра немцы оспаривают.

Глава 11

Второго июля мы шли на восток через сухой сосняк. Жара навалилась с семи утра. Ветра не было ни в лесу, ни на просеках. Пыль от колонны висела над дорогой и оседала на следующей роте.

Шоссе на Березино лежало левее, километрах в десяти, за лесом. Его никто не видел — его слушали. С рассвета оттуда шёл ровный беспрерывный гул моторов, то тише, то громче. Дважды над шоссе низко прошли самолёты. На лес они даже не посмотрели.

— Наши? — спросил Лапин, задрав голову.

— Наши в воскресенье кончились, — буркнул Жук.

Климов вёл мотоцикл на малом газу у обочины. Раненого из второго взвода утром сдали в медпункт. В коляске остались две канистры: полная и вторая, на четверть. Мотор тянул ровно, и мотоцикл шел по песку лучше любой повозки.

Гул слева Климову не нравился. Шоссе вело на Березино. Полк шёл туда же — пешком по песку. Рядом катили повозки с ранеными. Двадцать пять километров в день, если повезёт. По шоссе шли моторы.

В полдень поили лошадей у колодца в деревне на три двора. Хозяйка, худая, в мужском пиджаке поверх кофты, сама вынесла кружку. Бойцы пили по очереди. Женщина стояла рядом, внимательно наблюдая, и смотрела каждому в лицо. Видно, искала своего.

— Немцы где, мать? — спросил Буров.

— А, вон там, по шоссе. — Худая махнула на север. — Вчера ихние на мотоциклах заезжали. Яйца взяли, курицу. Про Березино спрашивали, далеко ли. Я соврала, что не знаю. Так они нашли сами по карте.

— Много их? — Нахмурился Буров.

— Кто ж считал? Мотоциклов с десяток. А по шоссе с ночи едут и едут. Машины, пушки. За тыщу шагов слыхать — никакого сна нету от иродов. — Женщина тяжело вздохнула и забрала кружку.

Буров покосился на старшину. Климов смотрел на север. Про Березино он помнил немного. Строчку из чужой книги, без дня и без часа: дивизия вышла к реке, а переправа уже немецкая. Какой дорогой шли, где стояли пушки, на сколько опоздали — книжка не писала. Писала только, что опоздали.

Остальное понятно и так. Кто едет по шоссе, тот и на мосту окажется первым.

После деревни роту обогнала санитарная повозка батальона. Зорина сидела на передке в выгоревшей косынке рядом с Кравцом. Увидела старшину и подняла руку. Повозка встала.

— Покажите руку.

Климов закатал рукав. Зорина размотала бинт, глянула на предплечье, понюхала повязку и кивнула.

— Затягивается. Ещё неделя без реки, и забудете.

— Постараюсь, — согласился Климов.

— Знаю я, как вы стараетесь, — буркнула Зорина и закончила осмотр.

Кулагин, длинный и пыльный, тут же подбежал к ней с коробками через плечо.

— Анна Сергеевна. А у меня тоже рана, — сообщил он. — Вот тут на сердце. — Похлопал слева по груди. — Третий день не заживает.

— Покажите, — строго произнесла Зорина, но не выпустила руку старшины.

Кулагин растерялся и полез расстёгивать ворот. Зорина смотрела на него без улыбки. На третьей пуговице Жук не выдержал:

— Красавица, она тебе сейчас йодом прижжёт, только ниже.

Рота заржала. Зорина затянула узел на руке старшины, села на передок и тронула Кравца за плечо. Только когда повозка уже отъехала, Климов увидел, что она беззвучно смеётся и смотрит в сторону леса.

К вечеру прошли двадцать шесть километров. Рота легла в ельнике у ручья, костров не жгли. Кухню не видели третий день. Ели сухари и сырую брюкву, которую Буров по-соседски выпросил в деревне. Отдали за так.

Климов впервые за двое суток снял сапоги. На правом подошва отстала от носка на два пальца и ощерилась.

Мкртчян сидел по ту сторону ручья. Посмотрел на сапог, перешагнул ручей, сел рядом и протянул руку.

— Я не прошу, — отказался Климов.

— Знаю. — Мкртчян забрал сапог. — Я сам посмотрю.

Из противогазной сумки показались шило, дратва и полоска толстой кожи. Кожа немецкая, от ремня из того грузовика у моста. Выходит, Мкртчян тогда не только щупал.

— Немецкая, — заметил Климов.

— Хорошая, — уточнил Мкртчян и провёл пальцами по усам, прикрывая улыбку. — Пусть у вас послужит. У них не вышло.

Он зажал коленями сапог и ни разу не поднял головы. Кулагин подошёл посмотреть и присел рядом на корточки.

— Арсен. А мне?

— Тебе потом, — отмахнулся Мкртчян.

— Когда потом? — не отставал боец.

— Когда старшиной станешь.

Кулагин глубоко вздохнул и отошёл. Жук под ёлкой молча наблюдал за их разговором. Зато через полчаса, когда про сапоги все забыли, сказал как бы невзначай:

— Ходи босиком, Красавица. Ноги у тебя шибко красивые.

Рассмеялись все, кроме Кулагина и Гуревича.

Гуревич сидел под сосной с винтовкой. На стволе у мушки стояла гильза. Гуревич целился в берёзу и плавно тянул спуск. Гильза упала. Он поставил её обратно и снова прицелился.

— Четвёртый вечер, — произнёс он, не оборачиваясь. — Падает через раз.

— А в первый?

— В первый падала, пока я на неё смотрел.

Климов кивнул. Через раз — уже хорошо. Немцы, правда, не станут ждать, пока гильза совсем перестанет падать.

Ночью гул на шоссе так и не стих.

Третьего июля к полудню гул сместился. Утром он стоял слева, теперь шёл слева и впереди. Климов заметил это первым. Через час заметили все. Кулагин замолчал на полуслове и прислушался. Просто так он никогда не замолкал.

Громов шагал в голове роты, прямой, застёгнутый на все пуговицы. Чем жарче становилось, тем тщательнее застёгивался. Климов догнал его, заглушил мотор и покатил мотоцикл рядом.