Старшина. Том 1 (СИ) - Смолин Павел

Долгов подтянул полы шинели и опустил голову.

Климов поднялся. Подошёл к реке. Мешок Шилова прибило течением к ивняку, ниже по берегу. Климов выловил его. Мешок промок насквозь. Внутри оказались банки с табаком, размокшие сигареты и раскрошенный шоколад в мокрых обёртках.

И кисет. Тот самый, о котором Шилов врал в воронке, будто его немец прострелил. Кисет тоже промок.

Климов отжал его и подержал в руке. Потом отдал Жуку.

— Высуши, — попросил он.

Жук взял кисет. Посмотрел на него. Сунул в нагрудный карман.

— Высушу.

Кулагин стоял за его плечом и молчал. Первый раз Климов видел, чтобы Кулагин молчал так долго.

Гуревич пришёл с блокнотом. Присел рядом с Шиловым и записал. Фамилию, имя, отчество. Медленно, разборчиво. Леонид Петрович Шилов. Потом снял очки и долго протирал их подолом гимнастёрки.

— Он мне вчера рассказывал, — поделился Гуревич. — Что до войны бухгалтером работал. Я спросил, хорошо ли считал. Он сказал: «Считал отлично. Только всё мимо кассы». Я смеялся. Он, наверное, и тогда врал.

— Наверное, — кивнул Климов.

Пулемёт лежал у Жука на коленях. Шилов лежал неподалёку.

Зорина бы сейчас сказала про руку. Климов посмотрел на повязку. Мокрая, грязная, сползла к запястью. Под ней снова текло. Мохов заметил, молча усадил старшину и сменил повязку. Климов не спорил. К Зориной утром. Теперь уже точно утром.

Громов пришёл к реке, когда Шилова уже унесли за склон. Посмотрел на пулемёт в руках Жука, на мокрого старшину. Попытался застегнуть ворот и не смог — некуда выше.

— Шилов? — спросил он.

— Шилов.

Громов кивнул. Помолчал, посмотрел на часы:

— Без десяти три. Успели.

Над рекой, далеко на севере, вверх по течению, взлетела ракета. Красная. За ней вторая, третья. Потом из темноты донёсся гул. Тяжёлый, ровный, нарастающий. Моторы. Много.

Громов повернул голову на звук. Лицо у него стало очень спокойным.

— Похоже, обошли, — сказал он. — Выше по реке переправляются.

Земля под ногами мелко задрожала. На севере ударили пушки.

Глава 10

Посыльный из батальона прибежал в начале четвёртого. Чужой, незнакомый, без пилотки. Выпалил приказ, хватая воздух ртом, и убежал дальше вдоль реки. Чижов передал бы короче и голосом ротного, но Чижов лежал в медпункте.

Немцы переправились севернее, километрах в восьми, и продвинулись на два-три. Полк отходил на рубеж Новые Зеленки — Дыя — Червень. Батальон шёл последним. Пятая рота шла последней в батальоне.

— Опять мы, — вздохнул Кулагин.

— Нас за красоту твою выбирают, — подколол Жук.

Шилова похоронили в воронке за склоном. Воронку оставил вчерашний снаряд, она так и стояла, готовая. Гуревич переписал данные из медальона. Жук бросил горсть земли первым, потом взялся за лопату и засыпал в одиночку, не подпуская никого. Кулагин стоял рядом и смотрел.

Климов поставил в изголовье кол от плетня. Гуревич наскоро вывел на нём фамилию и дату.

Рота ушла от Волмы, когда над рекой посерело небо. За спиной, на севере, гремело. Впереди лежала дорога на восток, белая от пыли.

К девяти утра колонна втянулась в лес. Песчаная дорога вилась между соснами, колёса уходили в песок по ступицу. Лошади тянули, храпели и вставали.

Климов вёл трофейный мотоцикл у края дороги, на малом газу. В коляске лежал раненный в ногу боец из второго взвода. Канистры Климов привязал к багажнику. Мотоцикл в песке шёл легче повозок.

Повозка Бурова села на подъёме. Гнедая рванула, ещё раз рванула и встала, опустив голову. Буров слез, обошёл повозку и упёрся плечом в задний борт.

— Н-но, милая. Ну, давай.

Колесо не сдвинулось. Мимо шли люди и смотрели. Помогать никто не останавливался: каждый тащил своё.

Остановился один. Сутулый, белобрысый, молчаливый, из третьего взвода. Положил винтовку на скатку, присел, подсунул плечо под ось. Посмотрел на Бурова снизу.

— Давай, дядя.

Подняли вдвоём. Колесо вылезло из песка, гнедая дёрнула, повозка пошла.

— Спасибо, — сказал Буров. — Как звать?

— Лапин.

— Откуда такой, Лапин?

— Из-под Мурома. У нас подводы в Оке каждую весну тонут. Привычные.

Лапин подобрал винтовку и пошёл дальше, не оглядываясь. Буров посмотрел ему вслед и кивнул сам себе. Запомнил.

Кухня Пахомова шла сразу за повозками. Возле неё ругались.

— Опять пригорело, — пожаловался боец с тонкой шеей и протянул Пахомову котелок. — Нюхай.

— Котелок у тебя такой, Осипов, — ответил Пахомов, не оборачиваясь. — Пригорелый. Каша тут ни при чём.

— Кашу-то не в котелке варят, а в бачке.

— Ну так слазий в бачок, проверь.

Осипов залез бы, судя по лицу, но тут подошёл Громов.

Дальше лесная дорога сужалась в просеку. Кухня там не проходила. Батальонный обоз уходил в обход, по шоссе, на Червень. Кухня шла с обозом.

— Осипов, ты с кухней. Охраняешь.

— Товарищ лейтенант, я с ним в одной колонне не выживу!

— Выживешь. На привалах будешь первым есть. Встретимся в Дые.

Пахомов хлопнул вожжами. Кухня свернула на шоссе, Осипов поплёлся следом, держа котелок на отлёте. У развилки их ждали батальонные повозки. Климов смотрел, как кухня пристраивается в хвост обоза. Две лошади, повар и обиженный боец на голой дороге.

Климов вспомнил ровное поле, одну дорогу, синие фары у моста. Промолчал. Приказ отдан, обоз идёт по шоссе, не по его воле и не по воле Громова. По-другому кухня не пройдёт.

Около полудня санитарная повозка батальона обогнала роту на лесной дороге. Зорина сидела на передке. Увидела старшину, велела остановиться, слезла и подошла к нему.

— Руку.

Климов остановил мотоцикл у обочины и дал руку. Зорина размотала бинт, глянула, поморщилась. Обработала кожу вокруг раны, перевязала заново. Две минуты, не больше.

— Мне Буров рассказал, где вы ночью купались, — сказала она, затягивая узел. — Ещё раз полезете в реку с открытой раной, я сама вас утоплю. В той же реке.

— Правильно ругаете.

— Знаю, — сказала Зорина. — Да толку-то?

Она вернулась к своей повозке. Раненного в ногу бойца передали санитарам. В освободившуюся коляску Климов переложил канистры.

На привале Кулагин лёг в тени, закинул руки за голову и стал смотреть на Гришу.

Жук сидел на пне. Лопатку положил на колени, лезвием кверху, на солнце. На лезвии тонким слоем была рассыпана махорка. Шиловская. Жук ворошил её пальцем и ждал, пока просохнет. Рядом лежал кисет, вывернутый наизнанку, тоже сох.

Кулагин молчал. Это стоило ему труда. Обычно Кулагин говорил, потом думал, а потом снова говорил. Сейчас думал.

Шилов курил с Гришей и молчал. Только с Гришей. Кулагин это видел сто раз и всегда удивлялся. С ним, Кулагиным, Гриша не молчал. С ним Гриша ругался, подкалывал и добивал одной фразой через полчаса. А с Шиловым сидел, курил и молчал, как будто им вдвоём было о чём.

Жук свернул самокрутку. Потом вторую. Вторую протянул Кулагину.

— Гришенька, — сказал Кулагин и сел. — Ты ли это? Ты меня угощаешь?

— Не я, — покачал головой Жук. — Шилов.

Кулагин взял. Прикурили от одной спички. Махорка драла горло, крепкая, «генеральская». Курили молча. Кулагин держал язык за зубами изо всех сил. Получалось.

Молчать, оказывается, можно. Просто непривычно.

Чуть поодаль, под сосной, сидел старшина. На колене серая книжечка. Старшина водил пальцем по строчкам, и губы у него шевелились. Иногда он хмурился и повторял что-то шёпотом. Раз, другой.

Кулагин не выдержал. Языку, конечно, нужен отдых, но не такой длинный.

— Товарищ старшина. А как по-немецки «красавица»?

Старшина поднял голову. Полистал книжку.

— Нету.

— Как нету?

— Тут про хлеб, молоко, где дорога и сколько солдат в деревне. Про красавиц немцам не надо.

— Бедные люди, — искренне пожалел Кулагин.

— А как «руки вверх»? — спросил кто-то из третьего взвода.