Гуревич опустил винтовку и снял очки. Протёр их подолом гимнастёрки.
— Ни одного, — спокойно оценил он свою стрельбу. — Двадцать патронов, а все ушли.
— Вечером поговорим, — ответил Климов.
* * *
Смеркалось. Гуревич сидел на дне окопа и чистил винтовку. Чистил тщательно, по всем правилам, как написано в наставлении.
Климов присел рядом.
— Товарищ политрук, вы, когда стреляете, глаза закрываете.
Гуревич поднял голову.
— Заметно?
— Мне — да. Немцу тоже. По результату.
Гуревич засмеялся, тихо, без обиды.
— Я учитель литературы, старшина. В школе у нас был тир Осоавиахима. Я там журнал заполнял. Стреляли дети.
— Дайте винтовку.
Климов проверил, что винтовка не заряжена, и вынул из кармана стреляную гильзу. Поставил её на ствол, у мушки, донцем вниз. Гильза встала ровно.
— Целитесь. Вон в ту берёзу. Жмёте на спуск медленно, пока не щёлкнет. Гильза должна устоять.
Гуревич прицелился. Щелчок. Гильза свалилась в окоп.
Климов поднял её и поставил снова. Щелчок. Свалилась.
На пятый раз Гуревич опустил винтовку.
— У Пушкина Сильвио стрелял по мухам. Пулями в стену.
— Мух не надо. Пока гильза не устоит, патроны вам ни к чему. Каждый вечер. По полчаса.
— Каждый вечер, — повторил Гуревич. — Хорошо.
Политрук поставил гильзу сам. Прицелился. Щелчок. Гильза качнулась и устояла.
Гуревич смотрел на неё и не дышал.
— Случайно, — хмыкнул Климов.
— Знаю, — улыбнулся Гуревич. — Но приятно.
Климов посмотрел на его рукав. Красная звезда выделялась даже в сумерках.
— И звезду бы спороли, товарищ политрук. По ней снайпер целится первой.
Гуревич перестал улыбаться.
— Им всё равно, что у меня на рукаве, старшина, — ровно ответил он.
Климов понял. Больше он не спорил.
С бруствера тихо позвал Жук:
— Товарищ старшина. Гляньте.
Климов поднялся к нему. Над рекой ещё держался последний свет. У подъезда к взорванному мосту стояли брошенные грузовики. У переднего грузовика, на светлом песке, Климов различил что-то угловатое на сошках. Рядом коробки.
— Пулемёт, — сказал Жук. — Немецкий. Целый, кажись. И ленты.
— Вижу.
— И махорка у них там, небось, — мечтательно добавил из темноты Шилов.
Климов посмотрел на чёрную воду, на тот берег. Ночь короткая. Часа четыре темноты, не больше.
— Шилов, — спросил он. — Плавать умеешь?
Глава 9
— Плаваю лучше, чем вру, — самокритично заявил Шилов.
— Да у нас все всё делают лучше, чем ты врёшь, — фыркнул Климов.
Мужики грохнули со смеху, а старшина спросил:
— Не потонешь?
— Обижаете, товарищ старшина — я на Березине вырос. Под Борисовом. Меня мамка в речке мыла, пока ходить не научился.
— А врать?
— Врать раньше научился. Но плаваю лучше.
Климов посмотрел на него. Шилов весело смотрел в ответ, и глаза у него блестели в темноте.
— Ладно. Пойдёшь.
Громов выслушал старшину в своей щели, при коптилке. Застёгнут был, как всегда. Карта на коленях.
— Немецкий пулемёт — хорошо, — размышлял он. — Немецкий пулемёт без немецких патронов — железо.
— Ленты там же. В коробках.
— Кто пойдёт?
— Я, Долгов, Шилов. И ещё один, носить.
Громов помолчал.
— Старшину роты на тот берег не посылают, Климов. Для этого есть разведка.
— Это не разведка, товарищ лейтенант, а хозяйство. Трофеи по моей части.
Громов поднял на него глаза. Уголок рта дёрнулся.
— Хозяйство, — повторил он. — Ну-ну. Жук прикрывает с этого берега. Светать начнёт около трёх. В три чтобы все были здесь. С хозяйством или без.
— Есть.
Четвёртый нашёлся сам. Когда Климов вернулся к реке, у воды стоял невысокий чернявый боец с усиками и смотрел на тот берег.
— Я пойду, товарищ старшина.
— Зачем?
— Сапоги посмотреть. — Боец кивнул на тот берег, где у грузовиков лежали убитые. — Хочу знать, что немец носит.
— Мкртчян, — вздохнул Кочетов из окопа. — Ты дурной.
— Я сапожник, — сказал Мкртчян с достоинством. — Это другое.
Климов прикинул. Сапожник, руки сильные, лишнего не говорит.
— Пойдёшь. Сапоги не снимать.
Сапожник расстроился.
— А меня? — встрял Кулагин из-за пулемёта. — Я тоже плаваю. Красиво.
— Тебя за версту слышно, — сказал Жук. — Немцы проснутся и спросят, кто тут такой красивый.
— Ты, Кулагин, на этом берегу нужен, — отмахнулся Климов. — Диски.
Кулагин вздохнул и полез в ящик за патронами.
Мкртчян тем временем смотрел на сапоги старшины. Внимательно, со всех сторон.
— Подошва отходит, товарищ старшина. Через неделю каши попросит.
— Почини.
Мкртчян обиделся.
— Все говорят: почини. Никто не говорит: посмотри.
— Так посмотрел уже — вишь, отходит.
До полной темноты оставалось с полчаса. Климов лёг у воды, в ивняке, и стал смотреть на изгиб. Первую ракету немцы пустили, когда за рекой погас последний свет. Часов у Климова не было. Он считал про себя, как учил курсантов считать секунды под огнём: двадцать один, двадцать два. Вторая ракета. Шестьсот с небольшим. Третья. Опять около шестисот.
Пока немцы и тут работали по расписанию. Но Климов на всякий случай выждал ещё одну ракету.
Рядом, за пулемётом, лежали Жук и Шилов. Кулагин ушёл набивать диски. Шилов достал из кармана пачку в зелёной бумаге, те самые сигареты из грузовика под Масловичами. Вытряхнул две. Одну сунул Жуку, не спрашивая. Жук взял, не глядя. Прикурили от одной спички, в ладонях, по очереди. Курили молча, пуская дым в траву.
Климов смотрел на них и не мешал. Шилов болтал со всеми и врал всем. А с Жуком умел молчать. Похоже, только с Жуком.
По ивняку, пригибаясь, спустился Рябухин. Присел рядом, глянул на сигареты.
— Генеральские?
— Генерал прислал, — подтвердил Шилов. — С машиной.
Рябухин протянул руку. Шилов вытряхнул ему сигарету. Рябухин смотрел и ждал. Шилов вздохнул и вытряхнул вторую.
— За что? — спросил Шилов.
— За генеральское здоровье, — заявил Рябухин.
Он сунул обе сигареты за отворот пилотки и ушёл к своим. Шилов посмотрел ему вслед.
— Рябой всё знает, — сказал он. — Про махорку, про генерала. Всегда знал. И ни разу не заложил. Только берёт.
— Справедливо, — решил Климов.
— Справедливо, — согласился Шилов. Помолчал, глядя на тот берег. — Товарищ старшина. А раньше вы бы меня с собой не взяли.
— Раньше ты бы и не пошёл.
Шилов подумал.
— Тоже верно, — решил он и затянулся.
Буров подошёл, когда раздевались. Посмотрел на Климова, на его перевязанную руку.
— Анна Сергеевна велела передать: ждёт. С рукой.
— Утром.
— Ты, Коля, к утру обещал прийти. — Буров покачал головой. — А теперь в реку с ней лезешь.
— Не с ней. С пулемётом.
Буров плюнул и ушёл к лошадям. Спорить он не стал. Буров никогда не спорил, если видел, что без толку.
Зорина бы убила, подумал Климов, закрепляя конец бинта. Хорошо, что Зорина далеко.
* * *
Плыли на куске моста.
Дощатый щит метра полтора на полтора, с уцелевшими брёвнами снизу, Долгов нашёл среди обломков у отмели. Подогнал его к берегу легко и привычно: на сплаве Долгов только этим и занимался. На плот положили винтовки, гранаты и одежду, увязанные в плащ-палатку. Пустого места осталось достаточно для трофеев. Климов решил плыть в исподнем: мокрая гимнастёрка тянет ко дну.
— Немцы ракеты пускают, — инструктировал Климов у воды. — С изгиба, раз в десять минут. Я считал. Ракета погасла — плывём. Если снова пустят — держимся у брёвен, без плеска. Кто зашевелится, того скорее увидят.
— Ясно, — сказал Долгов.
— А если не по расписанию пустят? — спросил Шилов.
— Тогда молись.
— Я неверующий, товарищ старшина. Политрук запретил.
— Тогда ругайся. Только про себя.
Белая ракета взлетела над изгибом реки, повисла и пошла вниз. Погасла.
